Если есть то, о чем мы всегда толкуем, Прекрасное или Благое само по себе (впоследствии аргумент Декарта), то и душа была до рождения, а без одного нет и другого. Симмий соглашается, что ему это одинаково очевидно, и говорит, что довод нашел «прибежище». Наш современник без тени академизма мог бы заметить, что о «равенстве» мы узнаем на уроке арифметики. До урока все вокруг просто похоже одно на другое или же не слишком похоже. Сократ возразил бы, что учитель ничего не вложил извне, а только напомнил, — иначе как бы ученик понял объяснение? И ведь верно, что различать равное от неравного мы умеем загодя. Но глядя на палки, мы замечаем лишь то, что одна чуть длиннее: нам дана разница, и дана всегда, оттого палки и кажутся неравными. Равенство же — имя для разницы, которой нет, и ее никто не видел, ее устанавливают a posteriori: считают на счетах, меряют линейкой. Мерка не извлекается из памяти, мерка учреждается, и у нее есть дата рождения — хотя бы тот самый урок арифметики, на котором мы научились ею пользоваться. Равенство узнано из времени, но Время у Сократа — текучая вода забвения, в которой отражается неизменный и вечный Сократ, уже сменивший своих небесных господ.
Разговор приобретает новый поворот, когда Сократу приводят доводы о лире и гармонии и ткаче и его последнем плаще. Гармония, будучи бестелесной и прекрасной (как душа), исчезает вместе с разрушением инструмента; ткач (душа), изготовивший и износивший сотни плащей (тел), еще не факт, что свой последний плащ переживет. Аргументы кажутся всем, включая Сократа, убийственными, но тот выворачивается — выговариваемые Сократом благие истины не перестают быть собою даже если Сократ косноязычный невежда. После долгого молчания Сократ снова бросается в бой — гармония не бывает настроена лучше или хуже, чем она есть, а души бывают — выходит, у дурной души гармония расстроенная; и гармония струнам не перечит, а душа телу — сплошь и рядом. Сократ как будто контрабандой усаживает на место «гармонии» самого бессмертного музыканта, который продолжает играть, меняя инструмент за инструментом. Но как же доказать бессмертие такого музыканта?
Сократ оглядывается назад и вновь рефлексирует относительно собственного невежества, даже мировой ум Анаксагора ему не помог: Анаксагор объявил ум причиной всего, но объяснял происходящее воздухом, эфиром и водой. Двойка у него получается не оттого, что к единице прибавили единицу или от тройки ее отняли, а оттого, что единицы «причастились» Двойке (ровно так же Сократ удваивает прекрасное, доставая из-за пазухи его «идею»). Как получается это удвоение, он и сам не знает: прекрасное прекрасно через Прекрасное-само-по-себе — через присутствие, общение или еще каким способом, на этом он не настаивает. Ответ, говорит, простодушный, зато безопасный: за него держатся, чтобы не упасть. Все двоемирие висит на посылке, о которой не спрашивают, и на связке, которая неизвестна.
Затем идет изящный софизм про четное и нечетное и про то, как нечетное никогда не станет четным — тройка, например, не станет четной, оставаясь тройкой. Прибавим единицу — получится четверка, но тройку этим не опровергнем. Снег тоже не станет теплым снегом — просто растает. И душа, приносящая жизнь, не примет смерти. Но почему ей не исчезнуть, как снегу или тройке после прибавления или убавления единицы? Сократ сам замечает, что тут требуется еще одно условие: бессмертное должно быть неуничтожимым.