Дискурс до-казывает истину сказанного лишь тогда, когда возвращается к своему началу, пройдя весь круг и не заняв ни одного довода у других дискурсов, а речь, вернувшаяся к началу, эту дорогу срезав, замкнулась накоротко: она выглядит завершенной, но на срезанных участках ни на чем не основана, и сказанное там сказано ни о чем. Образцовый случай — Парменид с его «бытие есть, и говорить больше не о чем» (или, если угодно, какой-нибудь Витгенштейн). Концепт у Кожева есть Время, а Дискурс и История — одно и то же его развертывание, с точки зрения слова и дела, соответственно. Труд, посредством которого Раб становится Человеком, и Борьба, посредством которой непризнанный становится равноправным субъектом, — преждевременное замыкание отменяет их раньше момента, когда Вавилонская башня проткнет облака, и получает в качестве Арте-факта поголовье и рой противоречащих друг другу дискурсов.

Извне такое состояние от полноценного конца неотличимо: Борьба с Трудом прекращены в обоих случаях, всеобщая признанность стоит на месте всеобщего Признания, социальное положение, закрепленное в праве (Statut), выглядит одинаково, основано ли оно на добровольно обновляемом каждый день согласием с ним (Convention) — ни для осмотра, ни для пересмотра недоступно. Подлинный конец не нуждается в принуждении (все вразумлены окончательно и действительно), короткое замыкание из одного принуждения и состоит. Оттого оно и держится на ссуженном, данном взаймы: покой, за который ничего не заплачено, оплачивается принуждением, а принуждение — периодическими разморозками, и каждая переписывает долг на нового должника. Вечность avant la lettre, добытая так, как добывают арте-факты в компьютерных играх: свойство без затрат на его приобретение (со счетами за электричество, оплачиваемыми неизвестными прародителями).

Каков же Проект у современного человечества? Навязчивое желание вернуться в прошлое (можно называть любую дату), почти смертельная тоска по прошлому, перекликающаяся со смертельным ужасом перед будущим, либо же мечты преодолеть любую форму человечности вообще — стать бессмертным (чтобы голова отрастала как хвост у ящерицы), делегировать все заботы и занятия ИИ, переселиться хоть к черту на кулички, например, на Марс. В любом сценарии Труд перестает быть двигателем истории, становясь эзотерическим делом немногих инженеров и администраторов. Его нужно отменить, оставить в качестве гимнастического упражнения для одомашненных в целях поддержания их в приемлемой форме. Труд отдан машинам (ткацкие челноки Аристотеля, которые ткут сами собой), и полуфабрикат больше не пускают в работу, рабочее место сократили, упреждая всякие сократические вопросы из строя. Борьбу предлагается заморозить путем поддержания правил, которых никто не отвоевывал. Процесс одомашнивания и впрямь завершается, синтезу неоткуда взяться, кроме как из конца пройденного пути, а пути-то и нет.

Отсюда и устройство короткого конца истории. Три кожевских пара-тезиса сосуществуют в нем как три режима одного и того же состояния, и все три заселены — зверьем из того же «Федона». Анти-тетический пара-тезис Аристотеля — пасека: вечность во времени, цикл рода при ежедневной смерти единичных особей, все меняется, чтобы остаться прежним. В постисторическом животном царстве, точнее Республике, всеобщей и однородной, само собой разумеется, не отменяются и животные ранги. Иерархия здесь зоотехническая, по породе и назначению, а политика, по кожевской же шутке об Аристотеле, не что иное как пчеловодство. Шутка в том, что природные рабы воскресают, а господа — нет. Улей, обещанный Сократом законопослушным гражданам, заселен безупречно социальными животными, и человеческая речь превращается в недискурсивный сигнал.