Кинбот замыкает поэму Шейда тысячной строкой, которой в рукописи нет, и она повторяет первую. Убитый поэт, начинавший с убитой птицы, будто бы успел вписать и собственную смерть твердой редакторский рукой Кинбота, восстановившего элементарную симметрию начала и конца. Догадка Кинбота черпает силу в событии, пресекающем любую возможность проверки. Возвращение к началу вмещает теперь и смерть Шейда, и работу Кинбота, давшему поэме недостающее завершение. Круг проходит сквозь руку, которая его замкнула.
Наш картограф тоже должен нанести на карту и собственный росчерк. Тысячная строка входит в Книгу вместе со своим сомнительным провенансом: место для нее заготовлено симметрией, но занято волевым решением комментатора. Система должна объяснить необходимость той самой росписи в собственном завершении. И в последней точке карты стоит человек с карандашом, уверивший себя, что море обезвожено и некому носится над водами. Или же стоит Бог, которому только и остается, что носиться над морем без берега. Но не все ли равно: кругом пустыня или море? В обоих случаях нечего пить. Это и есть одиночество, невспомнутость, непризнанность, неотличимые от смерти, и остается только надежда на комментатора.