Александр Кожев о тех самых греках (заходясь в масонской желчи):

Конечно, не Кант, а Гегель превратил Философию, искавшую Знания, в обретенное Знание. Но не здесь ли как раз «справедливо» вспомнить знаменитый образ «карлика» – ростом, впрочем, далеко выше среднего! – сидящего на плече гиганта? […] Мне же кажется, что весь свет Мудрости в конечном счете исходит от двойной звезды, два равновеликих светила которой зовутся соответственно «Кант» и «Платон». Этот свет мы видим лишь постольку, поскольку его отражают два «спутника» этих светил – «Аристотель» и «Гегель»…

Аристотель стоит на полпути между Платоном, открывающим марш Философии, и Кантом, который его завершает.

Если Философия – Трагедия, то философична эта Трагедия только при одном условии: ее не принимают слишком уж всерьез – и уж тем более трагически.

Подлинный Платонизм был бы тогда комической Трагедией – или, во всяком случае, Трагедией шутливой, – хотя всякая действительно «сократическая», то есть «ироническая», шутка имеет для платоника вполне серьезное трагическое дно.

Философия перестает шутить лишь умирая – смертью, впрочем, вовсе не философской или «сократической».

Совершенно неясно, осознавал ли Аристотель комизм своего положения, зато совершенно ясно, что, осознай он его, он воспринял бы его трагически.

Учение Аристотеля – непреднамеренно, в отличие от Платонизма, комическая Трагедия, а непреднамеренно трагическая Комедия – более того, безысходная и доводящая до отчаяния.

Будем все-таки достаточно платониками: и Трагедия, и Комедия – всего лишь литературные жанры, где Ритор – царь, а сами Цари – всего лишь риторы.

«Дырка в заднице» – «Протарх» – разрешает спор по-«аристотелевски»: Серединой и Общностью… Не был ли, часом, Аристотель любовничком Евдокса?

Подлинному учению Аристотеля, если оно не хочет само себе противоречить, приходится отрицать самый факт Логоса: остаются либо божественный Нус – неизреченный и безмолвный, – либо животные Энтелехии – глухие и немые.

Аристотель часто говорит о «сознательной и волевой» Деятельности, присущей Человеку. Но и здесь это всего лишь «мнение» – притом расхожее и «назидательное», – а в саму его философию оно не входит.

Не противореча самой себе, эта философия может говорить только о животном «поведении». Тем самым и сама она оказывается всего лишь таким «поведением» – не Дискурсом в собственном смысле и, стало быть, не настоящим (дискурсивным) Знанием.

Вечность – вовсе не «абсолютная Мысль», мыслящая себя и только себя. Она вообще ничего не «мыслит»: ничего другого – тут Аристотель совершенно прав, – но и себя самой тоже – а это он утверждает совершенно зря.

На деле и для нас аристотелевский Человек устроен как Животное, только снабженное – что совершенно невозможно – интеллектом. Поэтому вполне «естественно», что так называемая аристотелевская Антропо-логия есть, на деле и для нас, всего лишь Био-логия: все животное – или глухонемое – поведение Человека она объясняет превосходно, но его дискурсивной деятельности не знает, а значит, не знает и Дискурса (Логоса) как такового… Пчелы говорят ничуть не больше, чем термиты или муравьи. Пусть жужжание улья будет «стимулом», вызывающим у животного вида Homo столь же звучный и столь же «естественный», даже «необходимый», «ответ» – не более «противоречивый» или «невозможный», чем то, что ритмические движения пчелы, именуемые «танцем», заставляют мозг этого животного вибрировать так, что оно рукой выводит извилистые, скажем, черные, линии по поверхности того, что могло бы быть белой бумагой.

На деле и для нас аристотелевская Этика есть глава Био-логии – которая, впрочем, часто вырождается в Био-графию, с зачатками биометрического вырождения, – посвященная преимущественно животным вида Homo.

Что же до его Морали, то это трактат по ветеринарному искусству, ограниченный болезнями одной-единственной породы животных. Каждая болезнь рассматривается как отклонение – по избытку или по недостатку – от одного из частных аспектов общего жизненного Оптимума, свойственного этой породе.