100 дней зимы

— Почему вы молчите? - спрашиваю своих девчонок. — Боитесь дать неправильный ответ? Так ведь это не задача, здесь нет неправильных ответов.

Мы говорим о царице всех наук, о том, что вокруг нас числа и цифры, формулы и формы, каждый день мы встречаемся с ними. "Приведите примеры", — прошу я девчонок. Молчат.

— Не надо бояться ошибок, без них ничего не бывает ни в жизни, ни в учёбе. Вспомните, как я ошибалась, когда мы северных животных считали.
— Так ты же нарочно, — говорят мне, осмелев, Полина и Ксюша.
Ах, если бы, милые мои. Год не успел начаться, а я как сноп под дождём..

Да, год не успел начаться, а я пытаюсь вывести новую формулу нормы. Новую, потому что каждый год отбрасывает меня на несколько делений шкалы вниз. И, в отличие от классической улитки, я должна доползать не до верхней метки, а хотя бы до той, которой достигла в прошлом году.

Ещё шесть лет назад я совершенно не задумывалась о таких вещах. Вес, количество учебных часов, шагов, генеральных уборок, посещений театра, концертов, встреч с подругами — были тогда константами. Переменными — деньги, болезни, поездки в село. Теперь некоторые элементы моей прежней формулы возведены в степень, а из остальных можно извлечь корень, из количества прочитанных книг, например.

Вот и смешу Бога своими планами. Ну ладно, летний ремонт пришлось отменить из-за врачей и лекарств, но чем Тебе не угодили запланированный поход в храм (и с батюшкой договорилась) и плановая госпитализация, на полном серьёзе спрашиваю я, глядя на градусник (какой опять я вирус подхватила?). Молчит. Как Ксюша и Полина.

Давным-давно, я тогда в селе по распределению работала, мне нужно было уехать в город к подруге на свадьбу. Дружкой. Договорилась на работе, приготовила нарядное платье, накрутила кудри, купила билет на автобус, шла домой забрать сумку с вещами. Зима была слякотная, лужи, под лужами лёд. У самого дома падаю в самую глубокую и самую грязную лужу. Даже в уши залило. Мадам Епиходова.

Вот так и с больницей моей.
Ладно, молчи. А я обновляю данные: N (норма) минус икс, минус игрек, минус сумма "а" и "в" в скобках.

Прошёл дождь. С крыши срываются капли, стукают о карниз. Тюк-тюк, тюк-тюк, словно цыплята в давней детской игрушке. Внизу на шнурке раскачивался деревянный шарик, цыплята, выкрашенные ярким лаком, поочередно тюкали клювами в дощечку.

В моей нынешней группе все цыплята – мальчишки. Два Марка, Матвей, Илья, Давид. Выбивается из этой библейской компании только Шамиль. Его мама в конце каждого урока дарит мне коробку с чем-нибудь сладким. Если бы учителя съедали всё, что им дарят, давно окочурились бы от диатеза и диабета. У мамы Шамиля круглое, румяное лицо деревенской русской бабы, но только лицо и могу рассмотреть, все остальное – под платками и мусульманскими накидками. Ещё ко мне приходят два Артема, Захар, Александр и Никита. Русоволосые великороссы. В последнее время у нас часто вырубается свет, и сегодня мы играли в следопытов. В кабинете есть набор детских фонариков, я прятала картинки с животными, рисовала следы, а дети должны были догадаться что за зверь их оставил и найти его.
В темном коридоре, подсвечивая себе телефонами, сидели мамы, а следопыты стайкой светлячков сновали по кабинету: за каждого зверя – шоколадная зефиринка из коробки мамы Шамиля.

Облетают ржавые, скрученные как печенье “хворост“ листья каштанов. Сухой шелест за открытым окном на кухне. Иногда на пол с тихим деревянным стуком падают слетевшие с листьев жуки – бурые тяжелые древесные клопы. Их хрупкие спинки – точь-в-точь щиты правильной формы, потемневшая от времени бронза. Я терпеть не могу подобную живность, сметаю их в совок и выбрасываю на улицу. Стук-стук по шиферу подвала. Голуби на переплетенных между фонарями проводах с интересом смотрят на совок, переступают лапками. Вместо привычного английского "ворк-ворк" эти тунеядцы вдруг выдают русское "ко-ко-ко" и, сами удивившись, замирают на проводе. Небо над голубями и каштанами – сентябрьское, такое бывает только в сентябре: ровное лазоревое.

Если бы не ежедневная work и беготня по поликлиникам, я любила бы эти дни. Я любила бы их из-за ночей. Я наконец-то сплю, таблетки от аллергии и больной спины шлют мне веселые яркие сны: мамин портрет на голубом фоне, чуть ниже и наискосок – голубая железная дощечка с надписью “Последняя надежда генетики". Голос главного оформителя выставки объявляет “Опять удача", это за мой диптих  – выдавленные на жарко-золотой фольге выпуклые фигурки Маленького Принца и Микки Мауса в звёздах.

Я словно за весь год высыпаюсь, спасибо, фармакологи.

На улице душисто и сухо, к дому сестры нужно пройти через два двора, мимо скамеек, гаражей, беседки и детской площадки. На скамейках соседки Вишенок, я знаю их, здороваюсь. Вишенки подписали свою квартиру врачу, который за ними наблюдает, у них новая сиделка и старые привычки. Печенье только “Юбилейное", лечение только боярышник. Иду дальше, мимо беседки. В беседке стайка пенсионерок, одна включила смартфон, развернула экран к остальным. Из телефона слышится музыка, сгенерированные ИИ голоса стройно выводят "а вы помните жизнь при союзе". Это было также прикольно и неожиданно, как голубиное "ко-ко".
На детской площадке подростки, в руках вейпы и разноцветные банки. Чуть в стороне юная парочка. Девочка закидывает голову, целует мальчика, у нее красивый ровный подбородок, черные крашеные волосы падают на спину. Подростки гыгыкают, но парочка из этой компании, поэтому в их гы-гы больше одобрения и смущения, и никакой пошлятины.

От сестры семеню на работу, заранее озабоченная и недовольная. В группе пятилеток Сева. Всеволод_на_мою_голову. Как только он заходит в кабинет, внутри меня загорается красная лампа. Опасно, опасно.
– Есть рамки, есть границы, есть правила. Есть к этому возрасту табуированные слова, – растолковываю я маме. – Предлагаю два месяца индивидуального обучения, а затем вернем его в группу.
Мама с тремя высшими образованиями и психологическими курсами останавливает меня отработанным “послушайте“.
“Вы намного старше меня, – из раза в раз повторяет она (на курсах так учат, что ли?), – и я считаюсь с вашим мнением, но!"
Из-за этого "но!" – как цирковая лошадь, ей богу – я всё занятие нарезаю круги вокруг Севы и всё равно не всегда поспеваю к очередному конфликту. И здесь диагноз, а не баловство.

Чтобы не впасть окончательно в уныние, я вспоминаю свой золотой сон, смешных голубей и старушек со смартфоном, вспоминаю, как Илья и Саша переговаривались между собой: "Раньше нам Алексеевна показывала эффекты, а теперь Борисовна показывает эффекты", вспоминаю, как Сева, глядя на футболку Марка, сказал "такие дырки не в тренде", и спешу на урок. Будут вам эффекты, цыплята.

Смылось через две недели только 😔

Я так много пропустила. Сейчас наверстываю. Пробежалась по всем бородатым баянам летнего сезона. Попалась дискуссия музыковедов.
Это просто прелесть, что такое.
А ведь хотела тех, кто со мной на канале с праздником поздравить, с началом учебного года..
Дорогие, терпеливые, умные, пусть все будет к новым радостям и достижениям в профессии.

С утра ловлю открытки с поздравлениями. Вот бы день знаний (ну хотя бы один день) внести в расписание отличников и хорошистов.
*поёт, играя желваками:
медведь и косатка, они, если честно, не пара, не пара, не пара.
Только сегодня ролик увидела. И обомлела.
А в городском чате – куры в МФЦ. Пойду песню придумывать.

Солнце, источник света и тепла, источник гравитации нашей семьи, центр, вокруг которого вращались большие и малые планеты.
Смешная, светлая, кокетливая, расточительная, домовитая.
Мечтательница, хохотушка, умница.
Ленинградский институт культуры, заведование краевой библиотекой, партийная выучка разнообразили ее речь до таких вершин словообразования, что когда она бросалась на защиту своих детёнышей (мы все ими были), в оторопь и изумление приходили самые опытные грузчики винных ларьков и самые непрошибаемые рыночные торговки.
В неё влюблялись, с нею дружили, её любили многие, кому повезло с нею встретиться. Пела арии из оперетт, носила броши и бусы, умела выглядеть нарядно в скромном платье.
Отменно готовила, забивала до потолка кладовку банками с закруткой, нагружала доверху даже тех, кто на минутку заскочит.
Работала, работала, не представляла жизни без работы.
Сегодня было бы 90 лет.
По-прежнему светит и греет.
“Таинька" называл её дядя Витя.

Сколько мы бились за этих красавцев с половцами и печенегами.
Единственное, что удалось отстоят от звероподобного рвения и охоты урвать.

P.S. их ещё красить будут. обещают не золотить)

В летнем зале выступала Рина Зелёная. Артистка читала со сцены детским голосом смешные истории, но Ритке не очень нравилось, когда взрослые тётеньки коверкают язык, и она оглянулась. Сзади сидели мальчики лет двенадцати, из отряда чуть младше, чем тот, в котором была Ритка.
"Сейчас тащиться будут", – подумала она и откинула косу назад. Всё как-то само собой получилось. И мальчик за её спиной не так чтобы очень хотел за косу дернуть, само как-то дёрнулось, и Ритке не было больно, но сработал сельский рефлекс, ткнула кулаком незнакомому мальчику в лицо, тот охнул и схватился за глаз. Ритка быстро отвернулась, краешком глаза взглянула в сторону подруг: заметили? Заметили и тихонько хихикали. Ритка опустила голову, провела рукой по волосам, стянутым в тугую косу, счастье её незаметно съёжилось, померкло. Все вокруг смеялись над Риной Зелёной, а у Ритки перед глазами стояла зелёная вода, покачивалась на воде лёгкая крашеная лодка.
"Сесть и уплыть далеко-далеко, по воде плывут ивовые листья, от весел идут круги, блестят на солнце стекающие капли.
– Где ты, где ты, счастье моё,
Кружит планета цветная,
Где ты, где ты, счастье моё,
Вдруг я тебя не узнаю..."

Родителям Ритки предложили летом отработать первую смену в лагере “Орлёнок“ под Кисловодском. Он не был так знаменит, как “Орлёнок" на Черном море, но и в этот пионерский лагерь часто привозили детей из социалистических стран, а значит, в крае он был самым лучшим, образцово-показательным.
После первой смены Риткиного отца назначили начальником лагеря, матери дали отряд старшеклассников и разрешили взять к себе в отряд десятилетнюю дочку.

До этой поездки Ритку на все лето отвозили то в дедушкин аул, то в село к бабушке.

А тут международный лагерь, белоснежные корпуса, огромная столовая с окнами до пола, а за окнами зеленые горы, незнакомые высокие остроконечные деревья, и детей вокруг, сколько ни на одном районном слете не увидишь. И все такие разные, совсем не похожие на её босоногих горластых подружек, мальчишек с их вечными вихрами, с тощими смуглыми животами и мягким "гэ" в разговоре.

Мать отскребла Риткины колени и пятки, велела ходить только в обуви и не позорить её грязными ногтями и колтунами в гриве, показала где душевая и туалет, потом отвела в комнату к девочкам. Комната на шесть человек, у Ритки была своя кровать и тумбочка, своё бельё, полотенце и мыло. “Присматривайте за ней, девочки“, – сказала мама, и после Ритка видела её только перед тихим часом и отбоем. Зайдёт, проверит, чистая ли, всё нормально? всё нормально. Финик будешь? Буду. Я тебе в тумбочку, в кулечек положила. Не до Ритки ей было, старший отряд, это такая морока.

А для Ритки наступили дни непреходящего счастья.

Утром горн, на зарядку – под музыку, во рту тает невыполосканная мятная паста, и все утро пахнет мятой, сбрызнутыми водой дорожками, над отутюженными клумбами – цветные облака. В столовую строем, обратно шагом, в тихий час девочки переписывают друг у друга в толстые разрисованные песенники слова странных песен. Такие у пионерского костра не услышишь.
“Лондон – город всемогущий,
Лондон город всех стиляг,
Лондон – город завидущий,
Так все люди говорят!" – повторяла Ритка за девчонками непривычный дёрганый речетатив, в такт дрыгая худой коленкой.

Петь она любила. На смотре строя и песни их отряд занял второе место. Всем очень понравилось, как впереди старшеклассников маршировала маленькая Ритка и заливалась щеглом:
– Спой песню, как бывало,
Отрядный запевала,
И я тебе тихонько подпою...

Концы галстука поднимало ветерком и они легко касались щеки.

Первое место дали болгарским пионерам. Была среди них девочка, такая девочка, красивее которой не было на всем белом свете. Белозубая, с короткой стрижкой "сессон", маленьким аккуратным носом. Большие тёмные глаза, как у Риткиной любимой куклы. И ресницы такие же. Звали девочку Тихомилка, про нее после похода написали смешные стихи в стенгазете: “Тихомилке ногу вылизал медведь". Была нарисована палатка, из палатки торчала крошечная пятка, возле пятки – удивленный медведь. Ритка погладила нарисованную пяточку, пока никто не видел.

Счастья было столько, что временами Ритка уставала. И тогда она тайком уходила к озерцу за белыми корпусами, вокруг него тесно стояли ивы, их длинные гибкие ветки с острыми продолговатыми листьями лежали на зелёной-зелёной, как разведённая гуашь, воде. Над водой летали стрекозы, к деревянному причалу тяжелыми провисшими цепями крепились четыре металлические лодки, сквозь светлую краску проступала ржавчина на бортах и днище. Лодками пользовались редко, маленькое озеро со стоячей водой оживало лишь в праздник Нептуна. Возле озера Риткино счастье не покидало её, только оно становилось чуть тише, спокойнее, совсем как эта неподвижная зелёная вода.

Теперь Ритка мечтала, чтобы у неё была короткая стрижка.
– Ты что, с ума сошла? – сказали ей старшие девочки, – у тебя такие волосы, как у русалки, мы тебе такую косу сделаем, все мальчишки будут тащиться.
Они часто говорили “тащиться, я тащусь", Ритка таких слов не говорила, но на косу согласилась, а то всё хвост, да хвост.

Вторую неделю город плавится в тигле позднего лета. Каштановые листья кажутся вырезанными из ржавой консервной банки, если дунет ветер – загремят, но ветра нет. Раскалённый  плотный воздух  неподвижен. Время замерло, растеклось топленым сливочным маслом, люди, машины: всё как в замедленной съёмке.
Жара съедает краски, листья, цветы, трава – в знойном тяжелом тумане.

Львиный месяц, когда же ты кончишься.

Проталкиваюсь сквозь душный сухой воздух, мне кажется, после меня в нем остаются круги, искривления, в голове моей такой же плотный жёлтый туман от таблеток, ядовитой пыльцы, бессонной ночи, и так же ленивыми кругами расходятся в ней мысли, одна наплывает на другую.

Я думаю о том, как в романе "Идиот" разные в своей хорошести и дурности люди ищут в больном, очень больном человеке то, чего он им дать физически не может. Чешутся им, как Иов глиняным скребком, но излечиться не могут.

Лев Николаевич, скорее всего, колечко к львиному месяцу. А следом: пишут, что у Достоевского всё чересчур, все герои как бы в горячке, а я в августе оказалась внутри истории почище романов Федора Михайловича, и ещё неизвестно, чем эта история закончится, и как много, оказывается, семей, живущих в том ужасе, о котором я узнала.

Львиный месяц, когда же ты кончишься.

Кисточка на фостике – контрольный выстрел)

Вот и пошла я по рукам. В смысле, по врачам. Передают меня друг дружке, как эстафетную палочку. Хоть бы один сказал, что здорова. Бубню, переходя из одного кабинета в другой: "К вам только попади". Одних анализов сдала столько, что хватит на полевую станцию переливания крови.

Зато по дороге из поликлиники нахожу много чего красивого. Особенно собачка понравилась. Она так интересно подстрижена, сейчас скину фотографию, где лучше видно. Какая же она презабавная.
В умытых окнах были невероятно обихоженные растения, но неудобно как-то с объективом прямо в окно лезть, поэтому краса и гордость цветоводов – чуть наискосок.