Nadezhda Gynt

Один из самых драматичных, душераздирающих фильмов, которые я когда-либо видела, — это «Джонни взял ружье» Далтона Трамбо, снятый по его же одноименному роману. Роман был опубликован в 1939 году; в его основу легли истории о солдатах, лишившихся всех конечностей — таких инвалидов в СССР называли «самоварами» и свозили на Валаам. Главный герой романа Трамбо — такой же «самовар», которого военные прячут в госпитале от глаз сограждан.
Фильм вышел на экраны в 1971 году, в разгар вьетнамской мясорубки, когда запрос на пацифистские произведения в американском обществе был очень высок. Как это ни странно, премьера не произвела фурора и не стала хитом проката — массовый зритель или не понял, что рассказ о Первой мировой — это рассказ и о Вьетнаме, или картина оказалась слишком тяжелой даже для привыкшего к фронтовым сводкам зрителя.
Перефразируя афоризм Толстого: «Мирные времена счастливы по-своему, а каждая война — одно воспроизводящееся несчастье».

Главный герой фильма «Джонни взял ружье» — юноша Джо Бонэм, который в силу молодой наивности поддается на уловки государственной пропаганды и отправляется на войну. Его невеста Карин пытается отговорить возлюбленного, но бесполезно: Джо уверен, что останется в живых и вернется домой героем, посмотрев попутно Париж. Первая трепетная любовь Джо и Карин показана режиссером невероятно тонко, пронзительно — тем ужаснее контраст, когда юноша попадает под артобстрел и осколки превращают его в обрубок, не способный даже стонать.

У него нет рук, ног, обезображено лицо — нет ушей, рта, носа и глаз. Он может лишь шевелить головой, а военные врачи уверены, что у него умер мозг и он ничего не понимает и не чувствует. Они решают сохранить этому якобы бесчувственному обрубку жизнь из научного интереса, при этом скрывают его существование от общества.
Однако Джо все помнит, чувствует и постепенно осознает весь кошмар своего положения. В видениях он встречается с Христом, который оказывается бессилен ему чем-то помочь: даже у Иисуса нет слов утешения для жертвы человеческой мясорубки.

Лишь одна из медсестёр начинает догадываться, что в этой безмолвной плоти на самом деле сохранился разум. Не раскрывая концовку для тех, кто еще не смотрел фильм, могу сказать, что финал трагичен и пробирает до глубины души.

Самое ужасное в том, что запредельная жестокость — это не результат сбоя в работе системы: это и есть осознанная основа её функционирования.

Фильм поднимает целый спектр вопросов. Во-первых — вопрос реальной цены любой войны, под какими бы благими лозунгами она ни велась. Во-вторых — насколько реальная война отличается от войны плакатно-телевизионной? В-третьих — вопрос о милосердии: заслуживает ли его «неразумное» существо? Ведь военные врачи держали Джо в темной камере, без солнечного света, считая, что он всего лишь кусок мяса, которому все равно. В-четвертых — о научной самоуверенности, которая порой ничем не отличается от самоуверенности религиозной. Первые опыты с ЭЭГ ученые начали проводить в 1924 году, уже после эпохи, описанной в фильме «Джонни взял ружье», так что врачи по объективным причинам не могли знать, работоспособен ли мозг солдата. Однако они могли трактовать сомнения в пользу пациента, как, например, суды трактуют сомнения в пользу обвиняемого, но не сделали этого, будучи уверены в том, что их текущий уровень знаний о возможностях человеческого организма — это и есть истина в последней инстанции.
И, наконец, в-пятых: почему в XXI веке войны по-прежнему возможны, хотя на протяжении XX века вся мировая культура учила тому, что они аморальны и бессмысленны? Почему такие фильмы, как «Джонни взял ружье», никого ничему не научили?

Меня трудно заподозрить в луддизме или антипрогрессизме: идеи Унабомбера и ему подобных деятелей я считаю абсурдными и вредными. Однако прогресс — палка о двух концах: хотя в основном он облегчает жизнь людей, но зачастую приводит к негативным изменениям в социальной сфере. В марксистской и либерально-рыночной доктринах постулируется, что общество постоянно развивается, двигаясь от темноты к свету, от неравенства к равенству, но на деле это не так.

Революционные технологии способны углубить неравенство и усилить закрепощение личности.
Яркий пример — промышленная революция XIX века. Считается, что она стала двигателем социального развития, но не ставим ли мы телегу впереди лошади, говоря так? Скорее, промышленная революция породила такое острое социальное и гендерное неравенство, что именно оно стало триггером для перемен и борьбы за права.
Возьмем гендерный вопрос. В традиционной крестьянской семье женщина формально не имела равных прав, но фактически играла не менее важную экономическую роль, чем мужчина. Семья была формой симбиоза, выжить без которого в отдельности было сложно не только женщине, но и мужчине.

Основными участниками промышленной революции стали именно мужчины, а женщины оказались прикованы к архаичному домашнему труду, рудименту натурального хозяйства. Да, женщины тоже трудились на фабриках, однако даже прогрессивный промышленник Генри Форд отказывал в работе замужним женщинам, поскольку считал, что их должны обеспечивать мужья. Элементы этого неравенства, когда женщина по умолчанию считается домашним чернорабочим, сохраняются до сих пор. И только ценой борьбы женщинам удалось добиться права заниматься (хотя бы дополнительно к бытовому рабству) квалифицированным и оплачиваемым трудом.

Однако мужчины тоже стали жертвами индустриальной революции. Условия труда и качество жизни работников фабрик были чудовищно плохими, промышленность буквально поедала людей заживо — средняя продолжительность жизни обрушилась местами до 20 лет (как в рабочих кварталах Ливерпуля). Как правило, фабричный рабочий едва доживал до 30–40 лет. Промышленная революция породила невиданное за всю историю человечества неравенство.

Сегодня мы находимся в эпицентре ещё одной технологической революции — в этом уже нет сомнений. Это цифровая революция, которая включает интернет-торговлю и развитие ИИ-технологий. Цифровая экономика функционирует по принципу «пан или пропал» — есть только лидеры и аутсайдеры, середнячки же становятся исчезающим явлением. Так работает рынок приложений — есть только один поисковик, один музыкальный сервис, один сервис доставки, один маркетплейс, один видеохостинг.
В цифровой среде невозможна классическая конкуренция: из-за того, что расстояние между потребителем и товаром сокращается до секундного клика, 99% людей выбирают одно самое привлекательное предложение. Одного этого при повсеместной цифровизации достаточно, чтобы сформировать огромное неравенство, не говоря уже о колоссальном давлении на трудовые права со стороны платформ-агрегаторов. Уберизированная гиг-экономика — это откат к реалиям XIX века: 15-часовому рабочему дню и отсутствию социальных гарантий.

Парадокс в том, что цифровое неравенство практически не осознается людьми из-за иллюзии больших и равных возможностей, которые якобы дарит цифровая среда каждому человеку.

Апофеозом этой тенденции стал нынешний бум нейросетевых технологий. Хотя все хором повторяют, что «ИИ не заменит человека», никто при этом не уточняет, а какого именно человека он не заменит? LLM вышли из пеленок буквально два-три года назад, но уже сейчас модели переформатируют рынок труда, медиа и ряд других сфер человеческой жизни.

Важно отметить, что ИИ автоматизирует именно непроизводственные области, ядро постиндустриальной экономики, выталкивая оттуда среднюю прослойку специалистов. Так, многие корпорации уже проводят сокращения позиций менеджмента среднего звена, оставляя в штате только линейный персонал и руководителей высокого уровня. Промежуточную нишу теперь занимает ИИ: он служит связующим звеном между топ-менеджментом и низкооплачиваемыми клерками.

Таким образом, постиндустриальная экономика повторяет путь индустриальной: ведь в эпоху промышленной революции тоже существовал большой разрыв между высококвалифицированными и линейными фабричными рабочими. Сценарий полуторавековой давности повторился с той разницей, что сегодня двигателем социального расслоения стал не станок, а нейросеть. Социальная напряженность нарастает во всем мире — мало какое поколение в истории было так недовольно своим положением, как поколение зумеров.

Из всего сказанного вовсе не следует, что нужно тормозить сам технический прогресс. Идеи современных луддитов вредны и утопичны, потому что именно развитие технологий обеспечило нынешний бытовой комфорт и высокую продолжительность жизни. Но это случилось, только когда за промышленной революцией последовала социальная. Мы не должны останавливать прогресс: мы должны трудиться над тем, чтобы социальная сфера прогрессировала одновременно с технологической. А если это необходимо, то и бороться за это.

Познакомилась на днях поближе с культурой дизайнерских игрушек — выставка Super Toys идёт до конца сентября в ДК «Кристалл». В основе экспозиции – коллекция соавтора «Смешариков» Ильи Попова, главного популяризатора дизайнерской игрушки в России. Выставка большая, включает около 20 залов с игрушками авторов из разных стран.
Как я поняла, суть в том, что художник придумывает основу, болванку куклы, и, если она «завирусится» в среде ценителей, другие авторы начинают кастомизировать эту игрушку на свой лад. Так, к примеру, устроена вселенная Беарбриков — схематичных виниловых медведей, которые служат холстом для самовыражения множеству авторов. Не менее известна фигурка Компаньона авторства американского художника KAWS: его популярность давно вышла за пределы узкой тусовки коллекционеров. Эту фигурку продают на маркетплейсах, устанавливают в торговых центрах и на улицах — в общем, это уже один из маркеров современной эпохи.
Ещё один всемирно известный персонаж  — Лабубу. Ей тоже отведён отдельный зал, где можно посмотреть, как выглядели самые первые фигурки Лабубу, а также другие существа из этой вселенной.
Конечно, художники активно рефлексируют над социальными проблемами — есть целый зал, посвященный критике общества потребления, символом которого стал, разумеется, Макдоналдс. Есть отдельный зал с российскими авторами, а кроме того, одна комната отведена Чебурашке в различных ипостасях.
Дизайнерская игрушка сама по себе является интересным феноменом: она существует в поле между массовой культурой с её тиражируемостью и искусством с его индивидуализмом и рефлексивностью. Это напоминает сказку, в которой девице нужно было быть одновременно одетой и голой, прибыть ни пешком, ни верхом, ни с пустыми руками, ни с подарком.
Авторы арт-игрушек любят высмеивать потребительство современного общества, но при этом популярность самих фигурок — результат изощренного маркетинга. Спрос в этой сфере искусственно регулируется путём ограниченного предложения, что становится своеобразной пародией на рассуждения Адама Смита о «невидимой руке». Если в случае искусства тираж ограничен физическими возможностями и фантазией художника, а массовая культура не претендует на уникальность, то вся экономика арт-игрушки построена на тяге людей к обладанию эксклюзивом. Единственное препятствие для выпуска новых тиражей какой-либо модели — нежелание покупателей расстаться с этой иллюзией.
То есть, по сути, предметом продажи в данном случае становится не столько конкретная фигурка из винила, сколько эмоция, которую испытывает покупатель. Конечно, торговля эмоциями — не удел лишь сферы арт-фигурок, но здесь это проявляется особенно ярко.
Так что арт игрушки заставляют нас задуматься и о разнице между искусством, массовой культурой и потребительскими товарами (например, предметами дизайна), и о сути самого маркетинга.

Пока ничего не писала в блог, успела прочитать три романа нобелевского лауреата по литературе Мо Яня: «Лягушки», «Устал рождаться и умирать» и «Смерть пахнет сандалом».
Мо Янь часто говорит в интервью, что на него большое влияние оказали классики русской литературы, и прежде всего Шолохов, которому он сам ничуть не уступает в мастерстве и глубине. Романы Мо Яня — это вдумчивая летопись истории Китая за последнее столетие. В них есть то, что делает литературу действительно великой: сочетание критики и сострадания. Действие всех произведений происходит в Гаоми — в отличие от фолкнеровской Йокнапатофы, это реально существующий уезд, малая родина Мо Яня.
И если в романах Фолкнера атмосфера предельно статичная, сонная и тягучая, можно сказать, что в чём-то фотографическая, то в центре внимания Мо Яня находятся переломные моменты истории, пусть они порой и растягиваются на десятилетия, как в романе «Устал рождаться и умирать». Поэтому его проза очень кинематографична (не зря же широкой аудитории за пределами КНР он впервые стал известен по фильму «Красный гаолян»).

Главный герой романа «Устал рождаться и умирать» – кулак Симэнь Нао, которого расстреливают односельчане по законам классовой войны. Симэнь Нао так возмущен несправедливостью, что добивается от повелителя преисподней Яньло, чтобы тот вернул его к живым. Однако подлец Яньло обманывает просителя и перерождает его в шкуре ослёнка, который принадлежит бывшему батраку Симэня Лань Ляню. В образе осла Симэню Нао предстоит увидеть все перемены, которые произошли в жизни тихой деревеньки и его родных. Действие романа стартует в самом начале 1950-х.
По мере развития сюжета главный герой перерождается снова и снова — после осла повелитель ада вселил его в вола, затем в хряка, а потом уже поочередно в собаку и обезьяну. Оптика животного позволяет писателю показывать исторические катаклизмы, через которые проходит весь Китай, вплоть до захолустных местечек вроде Гаоми, предельно непредвзято, но при этом очень чутко. Пока уклад жизни радикально ломается, накатывают и забываются периоды великих строек и революционного фанатизма, люди все равно остаются людьми.
«Лягушки» — роман о политике «одна семья — один ребенок» и методах, которыми этот норматив достигался. Но и тут Мо Янь ни на секунду не позволяет себе резкого или оценочного тона: его интонации полны смиренной грусти, а в центре повествования — человек, ставший проводником политики государства в Гаоми. Рассказчик называет её просто Тётушка. Это талантливая акушерка, спасшая множество рожениц. Но при этом она ярая коммунистка, и, когда партия отдаёт приказ бороться с рождаемостью, врач превращается в палача, преследуя и насильно абортируя женщин на девятом месяце беременности.
По мере развития сюжета отношение читателя к ней меняется от гнева до сочувствия — несмотря ни на что, Тётушка не является фанерным злодеем. Мо Янь никого не бичует, он просто показывает, к чему может привести слепая преданность.
Роман «Смерть пахнет сандалом» посвящён распаду Цинской империи: её последние дни автор показывает то глазами придворного палача, то бунтовщика, вожака ихэтуаней, то молодой женщины, то её мужа — слабоумного мясника, то уездного начальника. Произведение изобилует описаниями чудовищно жестоких казней, бунтов, массовых убийств китайского населения оккупационными войсками европейских держав.
Стремительно гибнущая империя все силы обращает не на борьбу с внешними противниками, а на охоту за реформаторами и партизанами. Уважаемым человеком в этом государстве становится палач, а честный чиновник попадает в опалу. Как и в других произведениях Мо Яня, в романе «Смерть пахнет сандалом» нет навязчивой морали и выводов: предоставленная читателю фактура говорит сама за себя. Мо Янь не стесняется критиковать особенности китайского менталитета (роман «Страна вина») или демонстрировать негативные проявления китайского аппарата управления («Лягушки»). И при этом он остаётся официально признанным в КНР писателем, что говорит о готовности китайского общества к рефлексии.
А наличие у страны писателя такого уровня, как Мо Янь, приносит ей в сто тысяч раз больше пользы, уважения и симпатии за границей, чем миллион агитаторов.

Гуанчжоу. На фото не самое зожное блюдо, жареные голуби, но в целом все опасения, что в Китае придется зарабатывать гастрит острой и жирной едой, оказались напрасными. Наоборот! Более правильную кухню, чем кантонская, южнокитайская, надо поискать: средиземноморская диета просто курит в сторонке. Основа рациона, как я поняла, это слегка термически обработанные овощи, лапша, рис, немного мяса и морепродуктов. Никаких сладостей и хлеба на столах и в меню в принципе не наблюдается. Как следствие, все люди невероятно стройные и подтянутые - наш размер S считается в этом регионе размером L. Стройны и молодые, и пожилые, и женщины, и мужчины, так что дело явно не в только и не столько в стандартах красоты, а в правильном образе жизни. Логично, что и живут здесь долго - гонконгцы так и вообще планетарные рекордсмены по продолжительности жизни. Лично для себя я сделала много полезных наблюдений: не налегать на сырые овощи (наши любимые салаты из помидоров и огурцов, к примеру, для ЖКТ полезнее овощи на пару), на мясо и, конечно, хлебобулочную продукцию лучше вообще исключить. И не пренебрегать супами - у нас их пользу "развенчали", однако китайцы об этом явно не слышали, потому что активно употребляют лапшу с бульонами.

Природа