К тексту

Ностальгия — медицинский термин. Придумал его швейцарский врач Йоханнес Хофер в 1688 году для описания болезни швейцарских наёмников, которые сходили с ума от того, что слышали швейцарские песни на чужбине.

Симптомы: плач, аритмия, лихорадка. Лечили опиумом, пиявками и возвращением на родину.

Набоков в "Подвиге" превращает её в двигатель сюжета. Мартын не может вернуться, но может идти вперёд, неся память как груз.

04.06 на лекции о памяти в литературе поговорим о том, как ностальгия из болезни стала приёмом.

P.S. Напоминаю: чат теперь тут

В мае мы говорим о теле. Гюго, "Человек, который смеётся" — тело, которое не подчиняется воле и помнит насилие, даже когда разум отрицает.

В июне мы будем говорить о памяти. Но это не новая тема. Это та же тема, просто под другим углом.

Что же соединяет май и июнь
🤩Ненадёжная память (Модиано, Исигуро) — память врёт. Как врёт и тело Гуинплена, которое "улыбается" без радости.
🤩Коллективная память (Оруэлл, Эко) — память встроена в язык. Как у Гюго улыбка встроена в лицо.
🤩Травма и лечение (Алексиевич, Фолкнер) — литература не хранит память. Она запускает её. Как Гюго запускает ужас не через сюжет, а через анатомию.

29.05 мы говорим о Барте и мифах тела. 04.06 — о памяти в литературе. Между ними одна тема. Я не знаю, как она называется. Может, "тело, которое помнит". Может, "память, которая имеет вес"

Ролан Барт — это постмодерн. Это отсутствие универсальной истины. Это недоверие к нормам. Это язык, формирующий реальность.

___________
🤩 29.05 | 19:30
🤩Кривоколенный пер. 14с1 | PonoPlace
🤩Билеты 900₽ (включает напиток)

Гюго 15 лет собирал материалы для "Человека, который смеётся". Мы вчера обсудили почти все за два часа

Приём: Гюго понял, что настоящий ужас рождается не в сюжете, а в теле, которое не подчиняется воле..

Последствие для литературы: после Гюго тело перестало быть контейнером для души. Оно стало самостоятельным агентом насилия. В ХХ веке это доведут до конца Кафка и Беккет.

Обсуждение продолжается в чате, там же ранний доступ к билетам и книге месяца 😎

Мы собираемся сегодня вечером, чтобы поговорить о человеке, у которого украли лицо.

Гуинплену рассекли щёки до ушей. Сдвинули кости лица. Зафиксировали мышцы в положении улыбки. Навсегда. Он не может ни нахмуриться, ни заплакать. Его губы всегда раздвинуты в гримасе радости. Его лицо — маска, которую невозможно снять. Даже когда он один. Даже когда ему больно. Даже когда он смотрит в глаза женщине, которую любит.

Что остаётся от человека, если его тело врёт всегда и всем?
___________
🤩 21.05 | 19:30
🤩Кривоколенный пер. 14с1 | PonoPlace
🤩Билеты 900₽ (включает напиток)

Пришло много откликов на поиск талантов. Некоторые предложения заставили меня задуматься: «А почему мы не делаем так?»

Не обещаю запустить всё завтра. Но обещаю попробовать то, что никто не пробует. Следите за анонсами. И пишите, если у вас есть идея, которую мы готовы воплотить ❤

Джойса и Гюго разделяет 80 лет, Ла-Манш и эстетическая программа. Но есть одна деталь, которая их сводит.
Оба писателя сделали слепоту инструментом познания.

У Гюго — Дея. Она не видит лица Гуинплена — и поэтому видит его душу. У Джойса — не персонаж, а приём. В эпизоде «Циклопы» рассказчик говорит от первого лица, но мы не знаем, кто он. Он слеп к себе — и поэтому мы видим систему предрассудков, которые он не замечает.

Гюго даёт слепоту героине. Джойс — себе. Кто из них честнее? Я не знаю. Но оба знали: чтобы увидеть правду, иногда нужно перестать смотреть.

Зачем вы читаете? Спросили меня вчера. Я ответила не сразу.

Первый ответ — для навигации.
Оленеводы читают снег. Они видят то, чего нет на карте: где прошло стадо, где наст треснул, где ветер сдул тропу. Чтение — это способность замечать невидимое. Арктика, литература, люди — везде есть слои, которые не бросаются в глаза.

Второй ответ — для погружения.
Я читаю «Улисса», чтобы войти в голову Блума. Чтобы почувствовать, как он переключается с похорон на мысль о печени. Чтобы увидеть, что смерть и голод живут в одном теле, не мешая друг другу.

Третий ответ — для встречи с маской.
Чтение Гюго это тренировка: научиться видеть за маской живое лицо. Или хотя бы заподозрить, что оно там есть.

Студенты не просили трёх ответов. Они ждали одного: «чтобы узнавать новое».
Но я не умею давать один ответ, когда есть три.

А зачем читаете вы?

Вопреки голливудскому штампу, роман Гюго — не сентиментальная мелодрама об уродце с добрым сердцем. Это политическая и философская притча, написанная кровью. Гуинплен, которому компрачикосы хирургически вырезали улыбку, становится зеркалом английской аристократии: лорды смеются над его лицом, не понимая, что эта гримаса — точная копия их собственной нравственной физиономии. Гюго выстраивает роман на бинарных оппозициях: лик уродства против души красоты (слепая Дея видит только внутренний свет), грязь портового дна против позолоты палаты лордов, карнавальная вольность против закостенелого закона. Обратите внимание на первую часть: несколько страниц бури на море. Океан здесь — метафора истории, безличная и равнодушная сила, которая выносит наверх то уродство, то гениальность, но никогда не спрашивает согласия.
Может ли народ признать своим того, кого он привык презирать? Сцена в палате лордов, где Гуинплен произносит правду, а вельможи умирают от хохота, один из самых циничных пассажей мировой литературы, демонстрирующий, что демократия не готова к лицу правды. Не читайте это как «страдание прекрасного урода». Это манифест о том, что смех без сострадания — тот же нож компрачикоса. Гюго писал книгу в изгнании, и каждая страница дышит ненавистью к тем, кто дарует милости сверху, не спускаясь вниз. Советую читать с карандашом, помечая все эпитеты к слову «толпа».

Хочется немного снизить градус серьезности

Ваши книжные или просто любимые мемы жду в комментариях

Миф о «компрачикос» (торговцах детьми, калечивших их для ярмарок) — литературный вымысел. Этот термин и подробные описания зверств придумал Виктор Гюго в 1869 году для романа «Человек, который смеется». Историки называют «компрачикос» «неисторической мешаниной»: организованной профессии в XVII веке не существовало, хотя похищения детей и торговля ими были реальной проблемой.

Июнь в «К тексту»: «Время и память: как прошлое живёт в нас»

Встречи о том, как прошлое встраивается в настоящее и определяет будущее.

🤩Разберем память в литературе на примерах Пруста (память как воскрешение через вкус и запах), Кундеры (память как тяжесть) и других

🤩Проведем мастер-класс по созданию коллажа «место силы из детства»

🤩А в рамках книжного клуба обсудим «Подвиг» Набокова
О чём: молодой эмигрант Мартын хочет вернуться в Россию, которую покинул ребёнком. Зная, что это глупость и почти наверняка гибель. Почему он это делает?

Расписание встреч и ссылки на регистрацию — появятся чуть позже.

До встречи в июне. А в мае — Гюго и филсофия Ролана Барта. До встречи!

Хотите сами провести встречу «К тексту»? Теперь это возможно.

Мы помогаем с анонсами, площадкой и аудиторией. Вы получаете опыт ведения, базу и новое воспоминание)

Что писать в заявке:
1. Какой клуб хотите предложить
2. Почему это интересно вам
3. Есть ли опыт ведения (необязательно)

Присылать @ekmannnd.

P.S. Первые пробы — в июле. Успевайте.

Понедельник с важного: чат клуба переезжает

Друзья, наш чат для обсуждения книг и встреч переезжает

Новая ссылка

Переходите, чтобы не потерять ранние анонсы и обсуждения

В «Защите Лужина» Набоков показывает: гениальный шахматист не замечает ничего, кроме доски. Еду, комнату, женщину, своё тело — не замечает. Это ровно та же проблема, что у Гюго в «Человеке, который смеётся». Только Гуинплену мешает тело, которое врёт (маска смеха). А Лужину мешает тело, которое молчит (гений его не чувствует).

Фрейд добавил бы: и там, и там — разрыв между телесным и душевным. Где в этом разрыве живёт человек?

21.05 поговорим про Гюго. А пока — подумайте: что страшнее — когда тело врёт (как у Гуинплена) или когда ты его не замечаешь (как у Лужина)?

Где заканчивается норма и начинается безумие?

Обсуждение статьи Фрейда в прошлую среду показало: невротик вытесняет реальность, психотик строит новую.

Гюго идёт дальше. Его Гуинплен не вытесняет и не строит. Он застревает между: его лицо врёт, душа плачет, а мир вокруг смеётся. Это, наверное, самое страшное состояние — когда ты не болен в медицинском смысле, но и не здоров в социальном. Когда твоя маска приросла, а снять её нельзя.

21.05 поговорим о том, где в этом раскладе живёт человек — в теле или в душе.

Гюго пишет о памяти, которую вытесняют. Компрачикосы стёрли имя Гуинплена. Лорды не помнят, кто он. Толпа помнит только его маску. Роман стал актом сопротивления забвению. Гюго фиксирует то, что общество хочет забыть: уродство, насилие, несправедливость.
«Человек, который смеётся» — это памятник тем, у кого нет голоса. Не из камня, а из слов.