Кино и немцы

Богов в нашем мире достаточно. Полубогов катастрофически не хватает. Мало женщин, желающих такую ношу.

Чем дальше от Бога, там ближе к другому богу. Или к тому же, только с другой стороны.

У Хаоса не может быть никаких «богов». Какая иерархия в месте, где нет центра по определению? Нет геометрии? Где центр это буквально всё?

Кхорн, Тзинч, Нургл, Слаанеш — не боги, но метки диффузии на твоей внутренней карте, — узлы, точки сборки, уплотнения качеств, — где качество гуще, там и имени больше. Поклоняться уплотнению — всё равно что молиться складке на ресторанной скатерти. Пойди и на кухонном столе сделай себе дома такую же.

Быть сторонником бога Хаоса — это ходить в один и тот же ресторан только потому, что там красивая складка. Ну, может быть, ещё вкусный томатный сок. Причуда, но ни к чему не обязывает: ни ресторан, ни тебя.

Вообще Хаос ни к чему никого не обязывает — и это есть главное его достоинство в глазах настоящих адептов Хаоса. Которые, наверное, где-то есть.

Мы все сделаны из Хаоса. Есть «Я» и есть Хаос, ничего другого не существует.

«Я» выгораживает из Хаоса нечто — и называет это Порядком. Мой дом, мой распорядок, моя картина мира. Всё, что за забором, объявляется хаосом — хотя за забором ровно то же, из чего сделан и забор, и дом, и сам огородивший.

Хитрость в том, что Порядок — это не структура и не материя. Это отрицание. У него нет собственного содержания: он весь состоит из «не» — не пускать, не думать, не туда. Список объездов, прочитанный как карта владений.

Поэтому изнутри Порядка нельзя видеть. Сколько ни инвентаризируй дом, хозяина в описи нет — он не в доме, он даже не тот, кто инвентаризирует, он тот, кто в этот дом хочет. То, что в вас ищет — и есть то, что вы ищете.

Инструмент для этого есть, и он только один: признать Хаос собой. Не стихией за забором — но тем, из чего сделан ты, включая забор. В нашем мире сделать подобное — Катастрофа, куда там ядерная война, войной отвлекают от самой мысли об этом. Но Катастрофа это только изнутри — снаружи некому ни оценивать, ни ужасаться. В круге беспощадного, пронзающего света внезапно остаётся тот, кто выгораживал. Впервые он видим — потому что больше не прячется за порядком.

Нейронки, конечно, поменяют главное. Лет через пять люди перестанут кичиться умом; ум станет вообще не модным, особенно в его ключевой функции: привлечение сексуального партнёра. Павлиний хвост теряет смысл, когда любые хвосты можно брать из коробки. Ну и прекрасно. Я всегда говорю, как маменька Бальзаминову: «Оставь, Миша! Не думай, хуже будет!» Господь услышал и прислал революцию.

Внутривидовой отбор переключится на то, чего у сети нет, и что именно этим окажется — самый интересный вопрос.

Но конечно, ценой сопутствующих потерь, и потерь огромных. Исход битвы ясен, но, надеюсь, среди людей найдётся кто-то, кто сможет сказать на поле финальной битвы за окончательную картину мира между видами:

— Благодарим герцога Энгиенского... Но это испанская пехота!

Не получилось выиграть по уму, хотя бы закончим по красоте.

Кто про льва и тигра у Гая Ричи понял не очень, для тех ещё напущу туману: рукопожатие Lion’s Paw (немного стилизованное кинематографически) символизирует не просто узнавание, но восстановление/возведение после символической смерти.

В масонской легенде о Хираме Абиффе, главном строителе Храма Соломона, именно «Львиная лапа» используется, чтобы поднять тело мастера из могилы после того, как обычные рукопожатия (Ученика и Подмастерья) оказываются бессильными (так называемое «соскальзывание плоти с костей»).

В ряде гностических текстов низший демиург описан львиноголовым. Ну это уже такое, культурология.

Хотя, конечно, называть такое «тенью» иногда язык не поворачивается. Огонь.

Это касается не только Миранды. Так устроена пирамида внутри каждого из нас: собственное восприятие реальности всегда на вершине, а то, что остальные его не копируют, — просто недоработка, невезение или злая карма.

Вот это и есть Платонова пещера. Никто в ней никого не приковывает. Цепи держат не потому, что подлинные, — просто лицензию на оковы мы выписываем себе сами. И верим ей, потому что подпись там стоит собственная.

Освободиться можно лишь целиком: половину подписи не отзовёшь. Но тогда придётся принять, что моё восприятие, которое сидит на вершине, — не моё, это не я. Это нечто. Невыразимое.

В общем, начали мы с высокой моды.

Но с чего ни начни — приходишь сюда же. И стоишь, не решаясь на шаг, возле выхода.

Или входа — вопрос вкуса и направления.

Мерил Стрип объяснила ещё в первой «Праде» своим культовом монологом про лазурный свитер. Только она говорила про спуск: как взгляд из пентхауса доходит до первого этажа, теряя силу на каждом. Чистая эманация, Плотин одобряет.

Вопрос в другом: а на чём держится сам пентхаус? Миранда искренне полагает, что там, в Archives, хранится её безупречный вкус как лекало — и все остальные его просто обводят, теряя точность на каждой копии. Но на деле там пустая каморка без окон и лицензия, выписанная Мирандой себе самой.

Подлинная сила Миранды не в лекале, а в том, что все согласились копировать по нему.

Одно слово — ведьма.

Об этом написано две с половиной тысячи лет назад. У Платона в десятой книге «Государства» три кровати: та, что есть идея, кровать плотника и кровать на картине. Живописец — третий от истины, и потому в идеальном государстве ему не место.

Обратите внимание на иерархию, её обычно проскакивают. Ремесленник у Платона выше художника. Плотник хоть смотрит вверх, на идею; живописец смотрит на плотника.

Модельер как архонт (высший градус в Eyes Wide Shut — у Миллича, продавца карнавальных костюмов) сегодня смотрит не на идею и даже не на плотника, он смотрит реакцию на прошлую коллекцию: эхо её усиливает или ослабляет. Тень в платоновской пещере хотя бы отбрасывалась огнём; здесь тень отбрасывается предыдущей тенью. Больше нет никого, кто вообще посмотрел бы вверх. Или вниз — вопрос вкуса и направления. Все смотрят вбок, друг на друга.

Предельный случай — показ Vetements в макдональдсе на Елисейских полях под логотипами Heineken и Vodafone. Копируется уже не вещь, но эмблема. То есть чистый знак, — и оригинала у него нет в принципе.

И чем дальше от «источника», тем громче на бирке слово «аутентичность». Отсюда вечное недовольство покупателя. Он ведь брал вещь в надежде, что вместе с ней приедет и её эйдос. Вещь приехала. Эйдос не отгрузили — он не отгружается в принципе, ни за какие деньги, ни на каком уровне эманаций. Поэтому покупают снова, и снова, и всегда чуть дороже.

Как известно, не бывает второй свежести осетрины. С копиями так же: нет никакого «ближе к оригиналу». Есть оригинал и есть всё остальное, но «всё остальное» в нашей реальности — это буквально всё. Читаем Платона.

Ты сам, разумеется, тоже копия. Но ты та копия, из которой можно отмерить расстояние до тебя же, возможно, подлинного.

Неподдельное во всей сделке — твоё недовольство. Болит ровно по контуру недостачи: единственное, что тебе всегда достаётся бесплатно.

#Платонизм

Про высокую моду.

Скопируй файл — копия идентична побайтно. Никакого «оригинала» в цифровом мире не существует.

В мире вещей ровно то самое, просто доходит позже.

Как только физическое качество реплик перестало принципиально отличаться, суть немедленно сбежала в метаданные, в право сказать: я могу себе это позволить.

Но и это уже не так важно. Следующий этап: реплика самой идеи «я могу себе это позволить».

Демна довёл это до чистого безумия, за что ему, в общем, спасибо. Футболка курьера DHL — триста долларов. Синяя сумка из Икеи — две тысячи сто сорок пять долларов в коже. Мусорный пакет из люксовой смолы — тысяча семьсот девяносто. Уничтоженные кеды — тысяча восемьсот пятьдесят. Всё распродано.

Кеды Paris Full Destroyed Баленсиаги («Все маги любят Баленсиагу») — не шутка, но метафизика. Ты платишь за повреждения. За симуляцию твоего прожитого: патина — след истории, а тут твою историю тебе сразу нанесли на конвейере. Можешь не жить. Меньше двух штук за свободу от жизни — ну, недорого.

Беньямин нам рассказывал, что тиражирование ауру убивает. На деле оно ауру вынуло из предмета и превратило в отдельную товарную позицию, более ценную, чем сам предмет.

Церковь тысячу лет решала задачу: как удостоверить подлинность щепки или кости, физически неотличимой от любой другой. Ответ нашли — непрерывная цепь владения. Светский мир изобрёл это заново и назвал провенансом; на аукционах платят именно за него.

В наше время самой честной оказалась индустрия NFT. Объект продаётся исключительно как виртуальная метка, как провенанс в чистом виде — вещи нет вовсе. То, к чему люксовые бренды шли сто лет, кто-то достиг за два года. Рынок потому и схлопнулся почти мгновенно: смотреть на голую механику просто невыносимо.

Ну и забавное напоследок. Сумка Баленсиаги — это копия икеевской сумки за девяносто девять центов. Но оригинал-то сам был копией. Значит фальшивка и подлинник стоят на одном расстоянии от чего бы то ни было, и разница между контрафактчиком и модным домом ровно одна: у второго есть лицензия на наценку. Зато у первого — копия лицензии, которую он выписал себе сам. Операция одна и та же. Какая разница, если верховного лицензиара не существует?

Ну или Он нас покинул. По версии Ницше — не то чтобы совсем добровольно. С тех пор все подписи на «лицензиях» исключительно наши собственные.

И банника этого мы все хорошо знаем. Рукопожатие, которым герцог с капо деи капи обмениваются «львиное», а на заднем плане тигр в клетке. Ну, такой у Гая Ричи стал юмор. А говорят что закончился.

Ещё недавно снимали «Территорию» (раз, два, три), снимали «Перевал Дятлова», где, — и это я с лёгкой завистью, — сценаристы сумели все версии дятловедения интегрировать в ткань так, чтобы ткань нигде не порвалась — почти «Рукопись, найденная в Сарагосе». А сейчас от любого российского сериала с первых кадров гнетущее ощущение, будто тебя в школе сняли с последнего урока и повели всем классом на обязательный сеанс по разнарядке минкульта. Если вместо математики — ладно, спасибо. Но, как правило, это был воспитательный час, на котором можно спокойно написать записочку девочке или сделать домашку. Заняться своими делами. Но надо сидеть и смотреть это.

Непонятно, кто снимает, для кого снимает и зачем.

В мире, в общем, не сильно иначе. Там это называют кризисом индустрии.

Я уже писал про роскошь стоимостью в билет. Так вот, кино не умирает. Умирает зритель — как позиция, как способ присутствия, как свидетель. Все хотят и ждут чего-то нового, интерактивного, где можно свайпнуть сюжет.

И так будет. Просто сидеть в платоновской пещере и смотреть на стену стало опасно: у сидящего слишком много свободного внимания, он может опомниться и обернуться.

Поэтому его больше не приковывают. Ему дают ворошить угли, выбирать композицию тени и её динамику. Руки заняты и оборачиваться уже незачем — ты уже соучастник.

Цепи были как-то интереснее.

Тега ‘собака’ у меня нет, но в канале на эту тему есть много интересного эзотерического.

Сакральное — это вообще то, что под страхом наказания запрещено трогать руками. Конфеты в серванте, дедушкин наградной пистолет в ящике стола, писька под одеялом.

Отсюда вся традиционалистская философия. Когда очередной Дугин заводит про традиционные ценности, так себе это и представляйте: сервант, ящик, одеяло.

И все философские споры, по представлению традиционалистов, ведутся вокруг этого. На самом деле после Сократа никто ни о чём не спорит: все просто хотят потрогать конфеты, пистолет или письку оппонента.

Своё страшно или кто-то уже потрогал.

Как сказал тот блогер сразу после куста ежевики: Хорошая новость, евреи, заповедей всего десять. Плохая: прелюбодеяние вошло.

Так вот, плохая новость: «патриотизм» в «нравственность» входит.

Чиновник становится моим личным врагом не когда много приватизирует (я, может, тоже бы много на его месте), но когда пытается приватизировать мою нравственность. Какой бы она ни была. Это не его собачье дело.

Сегодня это непростительно даже попам — хотя уж они-то на приватизации нравственности собаку съели. Убили, съели, кости закопали и надпись написали; читают с амвона нараспев: «У попа была собака». На том и стоят. Вечная история сакрального.