Держать Курс

Прокомментирую заметку моего хорошего друга про связь автоматизации, репрессий и максимизации прибыли между собой. Внимание — сложно для понимания.


Автор статьи на мой взгляд весьма заблуждается, а статья его содержит логические противоречия.

Изначально статья предполагает, что капиталистическая конкуренция ведет к автоматизации и стремлению к максимизации прибыли. Но затем автор переносит эту же логику на государственный аппарат. Встает вопрос — а зачем государству поддерживать максимизацию прибыли, расслоение, неравенство и риски восстания? Что мешает государству придержать автоматизацию и почему коллективная воля должна выражаться в индивидуальном интересе?

То, что присуще одному капиталисту — стремление к прибыли, — есть результат внешнего конкурентного принуждения. Если ты не максимизируешь прибыль, это делает за тебя конкурент, ты разоряешься. Но в рамках концепции автора, в рамках capitalist state, воля капиталистов уже представлена как монополия по отношению к самой себе. Капиталистическая конкуренция индивидуальных фирм на этом уровне уже не может сама по себе объяснять поведение государства, но государство якобы продолжает воплощать ту же логику максимизации, несмотря на отсутствие внешнего принуждения на этом уровне.

Автор пытается закрыть эту дыру тем, что стремление к автоматизации вырастает уже не из капиталистической конкуренции, не из принуждения, а из субъективного желания повышать личное потребление. Таким образом, объяснение незаметно меняется — на уровне индивидуальной фирмы автоматизация объясняется конкурентным принуждением и максимизацией прибыли, а на уровне коллективного капиталистического государства дальнейшая автоматизация объясняется уже предпочтением капиталистов иметь больший доход и потребление. Но второе не является объективным принуждением, в отличии от конкуренции, а значит и экономическим/социальным законом.

На самом деле коллективная воля капиталистов в условиях отсутствия внешней конкуренции уже не обязана двигаться ни к максимальной автоматизации, ни к максимизации прибыли. Там, где есть абсолютная монополия, исчезает конкурентное принуждение к автоматизации. Автоматизация все еще может быть выгодна, но она перестает быть необходимостью: никто не вытеснит коллективного капиталиста за то, что тот отказался от дополнительной прибыли ради устойчивости всей системы. А когда нет принуждения к дальнейшей автоматизации, то нет и принуждения к репрессиям. Следовательно, если монополист (коллективный капиталист, государство) почувствует угрозу революции, то ничто само по себе не мешает ему пойти на уступки в перераспределении вместо дальнейшей максимизации прибыли.

Вообще, вся концепция автора дырявая. На самом деле объективное принуждение для государство появляется, когда мы помещаем его в реальный, а не изолированный мир. Автор статьи не изучает отношения государств между собой. В его модели этого нет вообще. Но в реальности именно межгосударственная конкуренция гонит государства к самосовершенствованию, заставляет поддерживать накопление, производительность и технологическое развитие, потому что остановка означает угрозу всей системе (в этом плане оно повторяет логику индивидуальной фирмы).

Но если мы вводим в уравнение межгосударственную конкуренцию, то теперь мы должны спросить автора — а почему стремление к повышению производительности и накоплению в таком случае должно выражаться именно в автоматизации и репрессиях? В открытой системе у капитала появляется еще один путь — отток капитала, перенос инвестиций, производства и активов в другие юрисдикции. В реальности капитал ищет путь наименьшего сопротивления и наибольшей безопасности, а не продолжает концентрироваться внутри одной страны под угрозой социального взрыва. Именно поэтому автор и исключает уровень межгосударственных отношений, чтобы исключить возможность бегства капитала вместо репрессий. То есть автор решил исключить наиболее реальный и практикуемый вариант действий капитала в угоду собственной теоретической модели.

Короче, автор мешает всё подряд (нобелевский лауреат, Карл!). Он скачет между уровнями мышления — от индивидуального поведения к коллективному, от конкуренции к координации, от объективного принуждения к психологическому желанию, а также закрывает глаза на межгосударственную конкуренцию, которая как раз могла бы дать коллективному субъекту настоящее внешнее принуждение. Но если ее добавить, сама закрытая конструкция модели начинает разваливаться, потому что появляются международное движение капитала, конкуренция юрисдикций и возможность выхода капитала из системы. Автор мог бы быть настоящим марксистом, но у него диплом МИТ.

Остается вопрос, зачем вообще эта дырявая модель создана и почему автор, допускающий такие ошибки, пользуется популярностью. Здесь, на мой взгляд, дело уже в его политическом мировоззрении. Автор — либеральный демократ. Автор видит в демократическом управлении и относительном равенстве наиболее устойчивый способ существования общества. Это было бы так, если бы не государственная конкуренция. Но государственная конкуренция прямо сейчас вырывает у него демократию, потому что именно демократическое правление становится все труднее поддерживать в текущих условиях международной конкуренции.

По сути дела, вся эта статья — набор либерально-демократическим тезисов. Они гуманны и замечательны по сути, но отрицают реальность, как либерализм Гобсона, критикуемым Ленином в книге Империализм, как высшая стадия капитализма. Автор хочет сохранить стремительно разрушающийся мир, исключительно из лучших, но не актуальных побуждений. Для этого он готов закрыть глаза на то, что репрессии могут возникать не из расслоения и стремления к максимизации прибыли, а из межгосударственной конкуренции (Россия, Украина, Иран максимально актуальные примеры). И что сами по себе расслоение и стремление к максимизации прибыли в условиях мировых торговых рынков есть простое выражение этой самой межгосударственной конкуренции. И что никакой анализ капитализма в рамках отдельно взятой страны не может быть произведен научно в мире международного разделения труда.

Размышление о безответственности — о том, что происходит, когда человек получает возможность рассуждать о политике и обществе, не принимая никаких реальных решений и не отвечая за последствия своих идей. Как безответственность порождает радикализм, идеологическое мышление, поиск врагов и политическую клоунаду — и почему ответственность за решения необходима для самого процесса мышления.

Текст

Почему большевики вообще смогли взять власть в 1917 году и при чем здесь крестьянская мечта поделить помещичью землю? В этом выпуске я попробую посмотреть на Октябрьскую революцию прежде всего как на крестьянскую революцию — от черного передела и развала армии до продразверстки, коллективизации и индустриализации. А заодно поговорю о том, почему советский путь удалось пройти именно России и что происходило, когда его пытались повторить в других странах.

Текст.

Еще раз решил запись для вас своего рода подкаст! Знаю, что тема уже не новая для читателей, но все же решил ее поднять вновь. Потом поговорю о чем-нибудь другом. Текст тут

Текста вышло так много, что я решил записать для вас аудио.

UPD: текст для чтения

Жизненный путь человека начинается с эмоциональных представлений об окружающем мире. Со временем он приобретает способность мыслить рационально, а вместе с ней — необходимость соотносить свои идеалы с реальностью.

Быть человеком значит уметь удерживать собственные идеалы, мораль и совесть в определенных разумных границах. Нельзя допустить, чтобы они доминировали над разумным мышлением. Иначе человек становится рабом своих принципов. Он утрачивает гибкость, все хуже воспринимает действительность и в конце концов приходит к разочарованию, осознав, что мир невозможно полностью подстроить под свои представления о должном.

С другой стороны, трудно представить себе жизнь без идеалов. Если за разумом не стоит идеалов, он превращается лишь в инструмент приспособления к обстоятельствам. Именно идеалы заставляют человека выходить за пределы казалось бы разумного. Без них рациональность теряет свою человечность, замыкается в самой себе и превращается в бездушную необходимость.

В общем-то, очевидно, что любая крайность ведет в тупик. Человек утрачивает интерес к жизни и постепенно угасает как личность, если перестает чувствовать, что способен влиять на происходящее. Там, где нет возможности проявить свою волю, где она ничего не меняет, постепенно исчезает и ощущение собственной человечности. Быть человеком значит не только подстраивать мир под свои нужды, но и свои нужды под окружающий мир.

Практический вывод из этой философской белиберды довольно прост. Если вам кажется, что изменить ничего невозможно, это еще не означает, что так оно и есть. Возможно, проблема не в мире, а в том, что ваши идеалы поставили перед вами заведомо непосильные задачи. Иногда достаточно потеснить свою совесть, чтобы вернуть себе ощущение контроля над своей жизнью.

Впрочем, если человек обладает властью и огромными ресурсами, перед ним возникает противоположный вопрос — а зачем это всё? Одной разумной рациональности и ссылок на общественную необходимость недостаточно, чтобы построить здоровое общество. Для этого необходимы и идеалы, и совесть, и мораль. Разум отвечает на вопрос, как действовать, а идеалы — зачем. Только сохраняя определенное равновесие между ними, человек не теряет ни способность мыслить, ни способность оставаться человеком.

Люди почти никогда не чувствуют общественные отношения напрямую. Они не чувствуют ни капитализма, ни социализма, ничего абстрактного. В реальности они имеют дело лишь с последствиями.

Неизбежно человек пытается осмыслить эти последствия и найти им объяснение. Однако научное объяснение социальных процессов столь же трудно для восприятия, как и теория относительности. Для массового сознания таким образом простота усвоения становится важнее точности объяснения.

В общем-то любая успешная идеология всегда указывает на реально существующую проблему. Она выступает своеобразным передаточным механизмом, без которого невозможно массовое политическое действие. Сложные социальные процессы таким образом делаются понятными, а человек — осведомленным о необходимых политических изменениях.

В этом смысле идеология одновременно является и симптомом, и причиной исторических событий. Пока последствия исторических процессов не были прочувствованы, так сказать на своей шкуре, идеология не может возникнуть. Но как только исторические процессы стали влиять на поведение масс, идеология предлагает обществу их объяснение и одновременно программу действий.

Она не всегда верно объясняет причины кризиса, но зачастую довольно точно указывает на область, где этот кризис протекает. Поэтому анализ идеологий может помочь в поиске ответа на вопрос, где именно находится проблема. В самом деле, демографические изменения, рост производительности труда, движение капитала или ослабление государственной власти не могут быть поняты одним человеком самостоятельно, но их последствия может ощутить каждый.

Возьмем, например, земельный вопрос в погибающей Российской империи. Массовый запрос крестьян на черный передел еще не означал, что они понимали причины своих проблем. Для них было очевидным, что нехватка земли объясняется социально-несправедливым помещичьим землевладением. Отсюда лозунг — земля тем, кто ее обрабатывает.

Однако в действительности дефицит земли в конце XIX века был связан прежде всего с демографическими изменениями — снижением детской смертности и быстрым ростом сельского населения. Раздел помещичьего землевладения мог решить проблемы крестьян лишь временно. Тем не менее эта социальная проблема была превращена в политическое действие, в результате которого большевики оказались у власти.

Вообще успешность идеологии не означает, что она предлагает верное объяснение происходящего. Более того, после прихода к власти большевики были вынуждены решать ту же самую проблему, с которой сталкивалось царское правительство — выживание избыточного сельского населения в города, а не борьба за крестьянскую социальную справедливость.

Отсюда возникает вопрос — может ли идеологическое решение в принципе приносить долгосрочное облегчение? Вероятно, идеология почти всегда устраняет исходную проблему или как минимум сглаживает ее. Но одновременно она, конечно, создает для общества новые проблемы.

Черный передел дал крестьянам то, чего они давно добивались, а большевикам — политическую власть. Но вместе с этим исчезновение крупных товарных хозяйств на селе привело к возникновению миллионов мелких хозяйств, производивших в основном для себя, а не для рынка. Это затруднило хлебозаготовки и обеспечение городов. Гражданская война в этом плане стала олицетворением фразы про желания, которые имеют свойства сбываться.

Именно по этой причине никто, кроме большевиков, не решался так лихо узаконить черный передел. Именно по этой причине большевистская революция не имела дальнейшего успеха ни в одной стране Европы. Везде она кратно усилила опасения, ранее существовавшие лишь в умах теоретиков.

Из этого вытекает, что впервые социальный кризис общество ощущает непосредственно. По этой причине появляется идеология. Но после того как механизм образования и разрешения кризиса уже познан на практике, нужды в идеологии больше нет.

Подобно тому, как современная медицина способна диагностировать болезнь до ее терминальной стадии, так и исторический анализ дает понять, откуда ждать идеологию. Это объясняет не просто, почему идеологии отмирают со временем, но даже почему они не могут возникнуть вновь. Каждая новая идеология требует своей уникальной исторической проблемы, которая не может быть понята из анализа прошлого.

Тут недавно был признан иноагентом еще один буржуазный прихлебатель и агент империалистической разведки — Борис Надеждин. В связи с этим хочу поделиться своими соображениями.

Одна из причин, по которой я перестал считать себя коммунистом, заключается в государственных репрессиях. Нет, дело не в том, что они мне угрожали, а в том, что они угрожали другим. Когда государство начало массово преследовать людей за антивоенную и оппозиционную деятельность, я начал по-другому смотреть на отечественный коммунизм. Массовые репрессии показали, кто действительно находится в конфликте с властью, а кто лишь годами изображал из себя непримиримого революционера.

Задумайтесь только — годы войны и тяжелых репрессий, а революционеры свободно проводят собрания, занимаются коммерческой деятельностью и пилят видосики. Они живут в буржуазной реальности, где буржуазия создала для них одни из наиболее благоприятных условий среди всех политических сил. У кого в стране дела лучше, чем у коммунистов? Только у тех, кто систематически и открыто поддерживает власть. При этом коммунисты продолжают называть себя революционной силой, то есть наиболее оппозиционной из всех.

Вы уж меня извините, но в реальности наиболее последовательными противниками власти оказались вовсе не коммунисты, а либералы. Именно они в итоге приняли на себя основной удар государственных репрессий. У них даже есть свой мученик — реальный человек, погибший за свою позицию в застенках тюрьмы.

Но если ты ничем не жертвуешь, если ты существуешь только в легальном поле, если ты никогда не переходишь черту, которую тебе начертили буржуи, то какой ты нахер революционер? Ты послушный мудак на подтанцовке у буржуев, а не революционер.

Коммунисты прошлого были опасны именно потому, что реально пытались изменить существующий порядок. Они организовывали подполье, возглавляли сопротивление, участвовали в национально-освободительной борьбе, шли на огромный личный риск. Современные же коммунисты только болтают. Они болтают о том, какие все кругом агенты империализма, фашисты-сионисты, ревизионисты-оппортунисты. Их максимум — хвалить Ленина, Сталина и СССР и называть это революционной борьбой с основами капитализма и угнетения.

У меня, в отличие от этих людей, есть честь и совесть. Если я сам не готов вкладываться в борьбу и жертвовать, а я не готов, то никаким революционером я называться не могу. Коммунистическая риторика в подобной ситуации — это просто паразитирование на победах и поражениях наших предков. Отождествлять себя с ними, не будучи готовым платить хотя бы часть той цены, которую платили они, я не могу. Это нечестно по отношению к ним.

Интересное наблюдение я сделал на днях — почти все определения фашизма, кроме тех, которые давали сами фашисты, конечно, сводятся к тому, что фашизм — это абсолютное зло. Наука пошла по довольно странному пути априорного суждения вместо исторического познания.

Это тем более удивительно, что даже марксизм с его именитой диалектикой, совершает ту же самую метафизическую ошибку. Любое явление имеет не только разрушительные, но и созидательные стороны. Однако в отношении фашизма подобный подход не применяется. Он рассматривается исключительно как реакция, преступление и катастрофа.

Вероятно, причина этого в том, что фашизм отождествляется со Второй мировой войной и ее чудовищными последствиями. Но исторически фашизм — явление более широкое, чем сама война или массовое насилие.

Прежде всего фашизм, как и коммунизм, как и кейсианство несколько позже, был способом ответа на кризис либерального общества. В этом смысле все они были антилиберальными и предлагали, каждый по своему, выход из кризиса в которой погрузилось человечество в годы после Первой мировой войны.

Фашизм вообще это простая разновидность диктатуры. Фашизм это диктатура. Но ее ключевая особенность от остальных диктатур в том, что она возникает не в традиционном обществе, а внутри развитой либеральной демократии. Это не совпадение, что мы обычно связываем фашизм именно с западными странами, а не с многочисленными авторитарными режимами Азии или Африки. Многие из последних были не менее кровавыми, однако объемы кровопролития еще не делают диктатура фашистской. В противном случае к фашизму пришлось бы отнести и многие коммунистические режимы.

Запад оказался более восприимчив к фашизму не потому, что деградировал до состояния варварства, а потому, что именно там сложились массовая демократия, развитое рабочее движение и индустриальная экономика. Именно сочетание этих факторов создало совершенно новый тип политического кризиса.

Вообще, мы привыкли считать демократию, профсоюзы и рабочее движение безусловным благом. Но исторические явления редко бывают однозначными. Массовая демократия, возникшая благодаря либеральным реформам, значительно расширила участие общества в политике, однако одновременно усилила стремление политиков бороться за популярность с помощью все более громогласных обещаний. Популизм это вообще не изобретение фашизма. Это то, что ему предшествует.

Большинство людей просто хотят жить в безопасности, нормально одеваться, питаться, воспитывать своих детей. Это нормальные человеческие потребности, во всяком случае на начало XX века. Однако государственная политика требует учета долгосрочных последствий. Она не всегда сочетается с популистскими решениями здесь и сейчас.

Поэтому массовая демократия постоянно сталкивается с внутренним противоречием. Политики стремятся понравятся избирателям, а избиратели ищут того, кто даст наиболее многообещающее обещание. В результате государству становится все труднее действовать в долгосрочных интересах. Ну, например, в интересах роста налогооблагаемой базы.

Именно в этом, на мой взгляд, кроется ключевая предпосылка фашизма. Когда демократическая система зацикливается на популизме, когда Не смотрите наверх и Идиократия становятся живым воплощением политики, когда рабочий класс и профсоюзы используют налоговую и бюджетную политику ни в чем себе не отказывая, то постепенно ситуация близится к катастрофе.

Общество не может жить ни согласно интересам рабочего класса, ни согласно интересам буржуазии. Оно должно поддерживать определенное равновесие, чтобы, как говорил Энгельс, классы “не пожрали друг друга и общество в бесплодной борьбе”. Так возникает спрос на власть, которая обещает прекратить бесконечную борьбу интересов и восстановить баланс между краткосрочными и долгосрочными интересами общества.

Коммунисты во многом верно уловили связь между кризисом либерального капитализма и возникновением фашизма. Однако, очевидно, они не учли социальную опасность исходящую от рабочего класса и профсоюзов. Они так зациклились на ненависти к буржуазии, что не смогли увидеть подлинные интересы рабочего класса — рост потребления даже ценой уничтожения всего общества.

Недавние заявления руководства про возвращение смертной казни, уголовную ответственность с 12 лет, пионеров и комсомольцев, инициативы про переименование Волгограда вызывают вполне понятные подозрения о планах по возрождению светлого образа Отца Народов. И в этом есть вполне убедительные основания.

Нынешняя российская элита в основном это выходцы из силовых структур позднесоветского периода. На глазах у этого поколения распалось государство, казавшееся непоколебимым. Горбачёв ослабил вертикаль, допустил национальные движения, частную инициативу, горизонтальные процессы — и получил распад. Вывод, который был сделан в силовой среде, был однозначным: именно мягкость убила СССР, а не экономические проблемы.

Сталин к тому моменту уже был реабилитирован в этой среде — негласно, на уровне застольных разговоров. Официальная десталинизация воспринималась силовиками не как покаяние и сожаление, а как ослабление государства и предательство. Человек, при котором страна выиграла войну и стала сверхдержавой, был вычеркнут из пантеона интриганами, которые в итоге эту сверхдержаву и потеряли. Хрущёв и Горбачёв в одном ряду

Государевых людей сталинская модель привлекает философией власти. Государство в ней первично и не нуждается в легитимации снизу — оно само определяет, что является общественным благом и кто вправе на него претендовать. Обратная связь с обществом не просто излишняя — она опасна, поскольку создаёт зоны влияния извне на систему, которая должна быть изолирована. Институты — суд, рынок, пресса — существуют как инструменты государства, а не как самостоятельные структуры. В подборе кадров лояльность важнее компетентности, потому что некомпетентный исполнитель управляем, а независимый профессионал — нет. Принуждение и страх работают надёжнее экономических стимулов, потому что их действие предсказуемо. Экономика – мобилизационная: ресурсы распределяются под государственные приоритеты, а не через рынок, который по сути децентрализован и потому неконтролируем. А значит может быть инструментом внешнего влияния. Национальные, региональные, классовые объединения подавляются до того, как успевают оформиться в политическую силу.

Описанная философия созвучна идеям российских политменеджеров. Большинство из них прошли через школу методологов — советский философский проект, доведший принцип управления сверху до предела. Его суть: общество не имеет собственной природы, это конструкт, который можно спроектировать и запустить как машину. Обратная связь здесь концептуально лишняя. Методологическая школа дала российской политической практике теоретическое обоснование того, что силовики усвоили интуитивно: управление — это проектирование, а не переговоры с обществом.

Происходящее сейчас — попытка переиграть восьмидесятые с другим исходом. Не реставрация позднего СССР, а пересборка государства по сталинским ещё чертежам — с учётом ошибок и поправкой на актуальную эстетику: вместо пионеров-героев на улицы выводят национал-патриотов, вместо политинформации — Z-военкоры. Война дает хорошее основание для того, чтоб убрать из системы всё, что в 1991 году оказалось точками уязвимости, и закрепить мобилизационную экономику. Плюс современные технологии расширяют перечень инструментов контроля: вместо глушилок — белые списки и суверенный интернет.

У сталинского чертежа есть авторитетный международный пример. Коммунистический Китай видит Сталина одним из основателей КНР. Сталинские работы официально считаются одной из теоретических основ китайской модели. КПК никогда не принимала десталинизацию — когда Хрущёв выступил с докладом на XX съезде, Мао немедленно заявил, что решение было необоснованным. Си Цзиньпин сформулировал позицию прямо: пренебрегать Лениным и Сталиным равноценно историческому нигилизму, который подрывает партийные организации. На уровне ООН Китай заблокировал резолюцию об осуждении сталинских репрессий — Россия при этом воздержалась.
Для Москвы это сигнал: крупнейшая экономика мира строится на сталинских принципах и считает их рабочими. Это и есть легитимация, а не социологические опросы.

Эпидемия "масшутингов" давным-давно охватила западный мир и мы привыкли, что занимаются этим в основном съехавшие с катушек люди правых и ультраправых взглядов. Каждый из которых, видимо, считает себя пророком, поэтому обычным делом является составление этими сумасшедшими всевозможных манифестов и воззваний с обсуждением великих целей и задач по физической ликвидации тех или иных врагов.

Западные левые на фоне этого безумия выглядели еще более-менее адекватно (несмотря на инциденты со стрельбой по Кирку или Трампу), но всему есть предел. Потому что не далее как в понедельник в канадском Монреале объявился очередной борец за лучший мир, 25-летний Сэт Хэтфилд, который открыл стрельбу возле одного из местных отелей, убил полицейского и случайного жителя, а после ответным огнем был отправлен в мир иной.

Поначалу заявлялось, что погибший есть какой-то спятивший инцел, но затем полиция обнародовала составленный им 104-страничный манифест, из которого стало понятно, что Хэтфилд вдохновился марксистским революционным коммунизмом, смешанным с ныне очень модным на западе “антисионизмом”:

Среди западного буржуазного класса было много евреев, которые, обретя новую власть, немедленно приступили к созданию Государства Израиль, которое по сути стало своего рода базой, с которой они должны были содействовать расширению капиталистической гегемонии совместно с американскими и британскими корпорациями

Рассуждения о “двух классах”, миллиардерах и банкирах, находящихся под влиянием могущественных евреев (“иудео-буржуазный класс”) и правоте Маркса и Энгельса, перемежаются с причитаниями по поводу торжествующей на капиталистическом западе “гипергамии” (нечто противоположное моногамии) и убеждением, что в “коммунистическом мире”, от которого осталось лишь “пять стран”, моногамия и “традиционные культурные обычаи” поддерживаются более последовательно. 

Отдельно хотелось бы заметить, что погибший “революционный коммунист” Хэтфилд, наряду с мероприятиями по строительству нового чудесного мира, - экспроприациями богачей, введением производственного плана, полным госконтролем над экономикой, - призывает (как без этого) к беспощадному террору против многочисленных врагов пролетариата. К каковым относятся не только “сионисты”, богатеи, драг-дилеры и педофилы (???), но и “создатели развратного контента” - порнорежиссеры, порноартисты и прочие негодяи, деморализующие рабочий класс.

Рассматривая кейс Сета Хэтфилда поневоле закрадываются мысли о корректности “теории подковы”, указывающей на идентичность целей и методов ультраправых и ультралевых, которые в своём угаре становятся неотличимы друг от друга. И хотя речь идет об отдельном единичном эпизоде юношеского максимализма, сама по себе тенденция перехода части т.н. коммунистов на платформу овеянного марксистской риторикой социал-консерватизма в противовес не менее безумной ”интерсекциональности”, которой придерживается другая часть т.н. коммунистов, навевает тоску. 

Ибо, как и в случае с миграцией, современные коммунисты не имеют четких и адекватных ответов на вызовы современности в области общественной морали и поэтому вынуждены примыкать либо к ультраконсервативному, либо к ультралиберальному лагерю, теряя собственное политическое лицо и порождая вот таких вот неадекватов, призывающих во имя “перманентной революции” и мирового коммунизма с традиционными ценностями к убийствам евреев (“сионистов”), порноартистов и педофилов.

За последние годы я убедился, что подавляющее большинство заявлений о стремлении к миру не соответствует действительности. Я больше не верю ни коммунистам, ни фашистам, ни либералам — никому.

Можно искренне заявлять, что ты хочешь мира, но в действительности это стремление должно выражаться в желании и умении идти на уступки. Совершенно комично и нелепо выглядят заявления о мире от людей, которые не способны даже извиниться.

Это относится не только к политикам, но и к обычным людям. Откройте интернет — и вы поймёте, о чём идёт речь. Мы постоянно говорим о том, какие вокруг все плохие, а сами зачастую не в состоянии обуздать собственные эмоции. Да, человек, заявляющий о своей непримиримости, не может быть сторонником мира.

Любой радикализм означает готовность к войне. Эта война может быть прогрессивной, реакционной, священной, освободительной — какой угодно. Но всё же это не стремление к миру. Это стремление силой навязать свою точку зрения в надежде, иногда не без оснований, что это принесёт успех. Однако чаще всё оборачивается таким количеством жертв, что ставит под сомнение саму радикальную идеологию. Безоговорочная победа вообще может быть достигнута только ценой безоговорочных жертв.

Нет никаких сомнений в том, что промежуточные решения могут быть достигнуты только путём переговоров, а успех переговоров зависит от способности сторон идти на уступки. Люди, не умеющие прощать, быть искренними и нести ответственность за свои поступки, не могут стать посланниками мира.

В этом плане меня впечатлила жена погибшего Чарли Кирка, публично заявившая, что прощает убийцу своего мужа. При этом совершенно не важно в данном случае, насколько это было разыграно или делалось ради политики. Сказать такое может только человек, обладающий определённой силой воли.

Именно такая сила воли нужна людям, которые уже наворотили дел, но продолжают закапывать себя и других всё глубже в надежде всё исправить, не делая никаких уступок.

Управление хозяйством вообще плохо сочетается с демократией, то есть с волеизъявлением масс. Потому что массы зачастую недостаточно образованы, чтобы понимать тонкости экономических процессов. Им нужно просто больше квадратных метров жилья, доступная медицина и побольше бесплатного. Они хотят того же самого, что и капиталисты, только размазанного на большее количество людей. Они называют это социальным равенством, забывая, что социального равенства без общества быть не может.

Поэтому, как говорил Энгельс, чтобы противоборствующие классы не пожрали друг друга в бесплодной борьбе, стала необходима внешняя сила, удерживающая их в границах порядка. Любая экономическая система существует благодаря государству. Она не возникает и не сохраняется сама по себе. Поэтому надо спрашивать себя не какому классу служит государство, а что оно пытается сохранить и ради чего оно существует.

На протяжении истории государства неоднократно ограничивали капиталистов, подавляли рабочих, экспроприировали землевладельцев, уничтожали монополии и проводили реформы против интересов влиятельных групп. Если государство всегда является простым инструментом господствующего класса, то объяснить подобные действия невозможно.

Гораздо логичнее предположить, что государство прежде всего защищает не отдельный класс, а способ производства. Оно защищает не капиталистов и не рабочих, а капитализм как систему. Точно так же советское государство защищало не номенклатуру и не рабочий класс — именно поэтому он был фактически отстранён от власти, — а социализм как систему общественных отношений.

Не привилегии отдельных групп важны государству. Для него важнее сохранение и расширение той экономической базы, на которой оно существует. Государство заинтересовано в воспроизводстве общества, росте и развитии производства и налогооблагаемой базы. Именно поэтому оно вынуждено ограничивать все классы без исключения, когда их интересы начинают угрожать существованию самой системы.

Главная ошибка марксизма заключается не в признании существования классов, а в убеждении, что интересы одного из них автоматически совпадают с интересами общества. История показывает обратное — любой класс в своей абсолютной форме становится реакционным вне зависимости от того, какой процент населения он представляет.

Коммунисты говорят, что фашизм действует в интересах капитала против рабочего класса. В целом это верное утверждение, но в нём есть один нюанс. Согласно марксизму, рабочий класс олицетворяет собой общественный интерес. То, что полезно рабочему классу, полезно и всему обществу. Следовательно, фашисты действуют против общества в интересах наиболее реакционных элементов финансового капитала.

Однако коммунисты практически никогда не ставят вопрос о том, действительно ли рабочий класс априори действует в интересах общества или же он может выполнять реакционную, антиобщественную и даже антирабочую функцию. Последний пункт особенно интересен.

Коммунисты допускают, что рабочие могут действовать против интересов своего класса, но только под влиянием капиталистов. Я же ставлю вопрос иначе — могут ли интересы рабочего класса сами по себе вступать в конфликт с интересами рабочего класса?

На первый взгляд этот вопрос кажется странным, а для коммуниста и вовсе абсурдным. Но следует помнить, что даже у отдельного человека существуют противоречивые интересы. В первую очередь речь идёт о противоречии между краткосрочными и долгосрочными интересами. Человек не может потратить все свои деньги сегодня, не думая о завтрашнем дне. Он не может проесть все свои запасы за один вечер. Ему приходится ограничивать текущее потребление ради собственного будущего. В противном случае он просто перестанет существовать. То же самое относится и к группам людей. Классу недостаточно думать только о сегодняшнем дне. Он должен думать и о завтрашнем. Следовательно, интересы рабочего класса сами по себе еще не олицетворяют ни интересов рабочего класса, ни интересов общества.

Если рабочий класс добирается до политической власти и использует её для увеличения потребления, то ему следует помнить, что у любого потребления есть пределы. Любое общество живёт не только за счёт распределения, но и за счёт накопления. Если потреблять больше, чем создаётся, то рано или поздно исчезнет сам источник потребления. В таком случае, общество перестанет воспроизводить себя из исчезнет. Следовательно, теоретически, рабочий класс может действовать как против своих собственных интересов, так и против интересов общества.

Ошибка коммунистов заключается в том, что они считают фашизм априори реакционным явлением, тогда как рабочий класс — априори прогрессивным. Между тем ни один класс не является прогрессивным сам по себе. Класс становится прогрессивным лишь тогда, когда его интересы совпадают с потребностями развития общества.

Именно поэтому буржуазия когда-то была прогрессивной силой. Она никогда не представляла общество целиком, но её интересы совпали с потребностями экономического роста, развития промышленности, науки и расширения производительных сил. То есть с интересами рабочего класса интеллигенции, бюрократии, самозанятых, солдат, крестьян и многих других. Иными словами, с интересами общества. Однако из этого вовсе не следует, что в один момент буржуазия становится реакционной, в то время как рабочий класс прогрессивным.

И рабочий класс, и капиталисты, могут выполнять, как прогрессивную, так и реакционную функцию. В этом и заключается главный вопрос истории — что происходит, если какой-либо класс получает возможность использовать государство не для развития производства, а для максимизации собственного потребления? Что происходит, если различные социальные группы начинают бороться не за развитие общества, а за перераспределение уже накопленных ресурсов в свою пользу? Тогда конфликт возникает уже не между трудом и капиталом, а между интересами отдельных групп и потребностями общества в целом.

Тогда-то на сцену и выходят мессианские проекты по спасению человечества. Коммунисты называли это периодом социалистических революций. Я называю это крахом демократического общества.

Нынешние войны как будто выглядят бесконечными. Никакого доверия между сторонами, сплошное презрение и высокомерие. Кто же в такой ситуации подпишет какую-то бумажку? Но и безоговорочной победы никто не может добиться.

Интуитивно кажется, будто рано или поздно должен наступить такой большой взрыв насилия, который позволит разорвать все эти противоречия раз и навсегда. Это звучит страшно, но всё же в этом скрывается какая-то надежда увидеть окончание войны. Мы в некотором смысле надеемся на Третью мировую в том плане, что она выведет ситуацию из тупика, в котором мы находимся.

Но вот я подумал: а что, если всё это тщетные надежды? Что, если Третьей мировой не будет (я вообще часто думаю об этом)? Что, если мобилизовать такой объём ресурсов больше невозможно? А если и возможно, то это всё равно не даст окончательной победы ни одной из сторон?

Получается, если не Третья мировая, то и надеяться нам теперь не на что. Мы будем жить в мире, где все ненавидят друг друга, но как-то сосуществуют, постреливая то тут, то там. Это будет мир постоянного напряжения, где не будет чёткой границы между военным и мирным временем, где отсутствие чувства безопасности станет перманентным, где каждый будет ждать какой-нибудь подлости и насилия.

Это будет мир без надежды, где люди окончательно утратят возможность думать о будущем и будут жить только краткосрочными интересами. От одной такой мысли хочется ерзать на стуле. Максимально бесчеловечное будущее.

Если смотреть на российско-украинскую войну через призму социальной легитимности, то станет понятной и роль коммунистов в ней.

После распада СССР коммунисты стали главной реваншистской силой страны. Именно они десятилетиями сохраняли память об утраченной сверхдержаве, культивировали идею национального унижения и требовали восстановления утраченного величия. Приход Путина к власти был ответом в том числе и на этот общественный запрос.

Тем интереснее дальнейшая роль коммунистов в российской политике. И тем интереснее ответ на вопрос — почему коммунисты остаются одной из наименее преследуемых оппозиционных сил в стране? Казалось бы, коммунизм должен быть воплощением оппозиционности власти. Но на деле это не так. Конфликт коммунистов и власти касается не существования государства как такового, но перспектив его развития.

Коммунисты являются оппозицией не государству, а прежде всего олигархам. Их претензия состоит не в том, что государство слишком сильное, а в том, что оно недостаточно национально, недостаточно социально и недостаточно независимо от крупного капитала.

Долгие годы коммунисты действовали и продолжают действовать с российским государством заодно. Вместе они празднуют одни и те же праздники, вместе они защищают советское наследие от критики, вместе они взывают к государственному величию и необходимости сильной власти.

Отношение к государственному насилию вообще есть основа союза власти и коммунистов. Для них обоих насилие, совершаемое государством ради великой цели, не является чем-то зазорным. Именно поэтому коммунисты в тысячу раз охотнее нападают на либералов, социал-демократов и анархистов, чем на армию, спецслужбы и правоохранительные органы.

Этим объясняется и их особое положение в современной России. Война идет уже пятый год, всевозможные гайки закручены и перекручены, а они как неуязвимые. Это не магия эзопова языка. Просто коммунисты выполняли и выполняют важную социальную функцию — они обеспечивают социальную легитимность силовому аппарату. Именно они являются главными сторонниками в стране всех существующих репрессий.

И именно поэтому они так болезненно реагируют на агрессию США в отношении Кубы, Венесуэлы, Ирана и других антиимпериалистов. Не потому что пролетариат страдает, ибо пролетариат страдал и без всяких американцев. Но потому что страдают позиции российского государства в борьбе за мировую гегемонию.

И именно поэтому они поддерживают политику России в отношении Украины. Они либо напрямую заявляют о верности курса, либо говорят о том, что его следует продолжать, но без олигархов, либо повсеместно оправдывают те коммунистические и левые силы на Западе, которые откровенно оправдывают войну.

Ну, кто в здравом уме будет гонять курицу, несущую золотые яйца?

С точки зрения базированного марксизма, в российско-украинской войне виноват империализм. Капитализм сталкивает государства между собой, порождает борьбу за рынки, ресурсы, сферы влияния и в конечном итоге приводит к войнам. Однако даже если кто-то наживается на войне, это ещё не означает, что именно эта нажива была её причиной. Люди редко начинают войны ради прибыли как таковой.

Прежде чем действовать, они должны считать свои действия правильными. Любая власть нуждается в общественной легитимности. Даже самая авторитарная власть не может десятилетиями существовать исключительно на принуждении. Чтобы проводить свою политику, она должна опираться на представления миллионов людей о том, что правильно, справедливо и допустимо.

Связь между империализмом и войной на Украине действительно есть, но вряд ли она имеет решающее значение. Я не считаю эту войну империалистической в марксистском смысле слова. Российские власти руководствовались не только вопросами выгоды или экономического интереса. Они были убеждены, что действует правильно, защищают страну и исправляют историческую несправедливость.

И тут важнее всего понять, откуда вообще взялась эта уверенность? Мой ответ — 1990-ые годы. После распада СССР миллионы людей потеряли чувство безопасности и стабильности. Инфляция, обнищание, криминал, терроризм, войны, коррупция и уничтожение привычного образа жизни. Мы жили в аду и мечтали увидеть во главе страны такого лидера, который положит всему этому конец.

Мы желали конца позору и несчастью наших народов поистине мирового масштаба. Мы потеряли очень много людей, мы получали гуманитарную помощь, как какая-нибудь страна третьего мира. Мы желали вернуть всё назад, когда были самостоятельны и сильны. Мы желали видеть во власти человека, который возьмёт реванш за советскую катастрофу.

Мы не хотели войны на Украине, но мы хотели видеть такую власть, для которой применение насилия является нормой, которая не ведёт лишних разговоров, а сразу мочит в сортире. Мы не хотели ни с кем договариваться, потому что договоры означали уступки, а нам в 90-е уступать уже было некуда.

Надо ли говорить, что наши желания были исполнены в полном объёме? Та власть, которая существует сегодня в России, не возникла из пустоты. Она выросла из общественного запроса, из опыта 90-ых и советской катастрофы. Прежде чем действовать так, как она действует сегодня, она на протяжении многих лет получала массовое общественное одобрение именно за свою жестокость и готовность применять силу.

Мы не хотели войны с Украиной, но мы не хотели, не могли и не желали этому препятствовать, потому что мы люди, воспитанные 90-ми. Мы поколение 90-х. Но не в том смысле, что мы выросли в 90-ые, а в том, что мы их прочувствовали. Мы поколение для которого хаос страшнее раболепия. Мы поколение, которое не умеет и не хочет ни с кем договариваться. И пока новое поколение, не знающее 90-х, не вырастет и не лишит силовиков социальной легитимности, мы так и будем жить так, будто насилие — это единственный способ социальной интеграции как внутри государства, так и за его пределами.

Думаю, любой коммунист согласится, что приведённые аргументы в пользу СССР говорят о его миролюбивом характере. Диктатура пролетариата и социализм в данном случае предстают как сила, препятствующая развязыванию мировой войны.

Но, с другой стороны, если стремление сохранить коллективную безопасность и баланс сил в регионе, чтобы предотвратить большую войну является признаком миролюбия, то что тогда делать с политикой западных стран после распада СССР? Ведь США и Евросоюз тоже говорят, что они просто пытаются сохранить статус-кво от разного рода силовых акций.

Значит ли это, что они тоже действуют в интересах мира?

Коммунист ответит, что нет. Он скажет, что СССР защищал мир в интересах пролетариата, а США и их союзники защищают мир в интересах империализма. Но тогда получается, что политика СССР в 1930-е годы сама по себе ничего не доказывает. Поддержка Лиги Наций, договоры о взаимопомощи, попытки создать антигерманский союз и прочие действия оказываются второстепенными. Главным аргументом становится не то, что СССР делал, а то, что там был социализм.

Иными словами, миролюбие начинает определяться не поступками, а идеологической принадлежностью.

Но такой подход делает невозможным любое серьёзное обсуждение международной политики. Любое действие социалистического государства будет объявляться миролюбивым по определению, а любое действие капиталистического государства — империалистическим. Тогда спор идёт уже не о фактах, а о вере. Ты веришь, что там бездуховные империалисты? Тогда ты коммунист. Ты веришь, что коммунисты хотят обобществить всех жен? Тогда ты империалист.

Мне всё же кажется разумным судить государства прежде всего по их действиям, а не по тому, какими лозунгами они их оправдывают. Миролюбие проявляется не в декларациях о мире и не в разговорах о прогрессивности того или иного строя. Миролюбие проявляется в конкретной политике.

Если СССР в середине 1930-х годов действительно пытался создать систему коллективной безопасности в Европе, то это следует признать независимо от того, был он социалистическим или нет. Точно так же и современные государства следует оценивать по их реальной политике, а не по тому, какие идеологические ярлыки мы на них навешиваем.

Но в таком случае встает не менее важный вопрос — как же нам понять, кто прав, а кто виноват в российско-украинской войне? Является ли Россия тем самым государством, подрывающим международную безопасность или же во всем виновато расширение НАТО? Это тема на отдельный пост.

Недавно я рассуждал на тему ответственности СССР за развязывание Второй мировой войны. В основу рассуждения я положил идею, что и Третий рейх, и СССР были недовольны Версальской системой международных отношений и желали пересмотреть её итоги.

СССР вообще внёс большой вклад в дестабилизацию капиталистического мира. Большевики, как мы помним, Версальскую систему не признавали. После Первой мировой войны они пытались сломать ее, как войной во время Польской кампании, так и через Коминтерн и поддержку национально-освободительных и революционных движений. В этом плане СССР однозначно внес вклад в процессы, которые в конечном счете привели ко Второй мировой войне.

С другой стороны, это плохо объясняет реальную политику СССР в 1930-е годы. На самом деле в истории СССР можно увидеть два разных периода. В первые годы после революции советское руководство действительно связывало свое будущее с распространением революции на Европу. В этом смысле поход на Варшаву в 1920 году был ничем иным, как попыткой погрузить Европу в новую войну. Да, это была бы революционная война, но ее последствия были бы непредсказуемыми. Особенно для пролетариата, который мог и вовсе исчезнуть как вид (падение производительности труда в городах Европы, исход в деревни, голод).

Однако к середине 1930-х годов внешняя политика СССР сильно изменилась. Вопросы мировой революции были окончательно забыты с приходом нацистов к власти. На первый план выдвинулись вопросы государственной безопасности. Именно в этот период СССР вступил в Лигу Наций, заключил договоры о взаимопомощи с Францией и Чехословакией, поддерживал идею коллективной безопасности и выступал против политики умиротворения Германии. Советское руководство осудило Мюнхенское соглашение 1938 года, а в 1939 году пыталось создать военный союз с Великобританией и Францией для сдерживания дальнейшей германской экспансии.

Разумеется, это не означает, что СССР смирился с Версальской системой. Большевики по-прежнему были недовольными её результатами, как и нацисты. Однако страх перед ремилитаризацией Германии, вынудил СССР искать союзников. Сохранение текущей системы коллективной безопасности стало восприниматься как меньшее зло. Уже тогда СССР стал думать больше о себе, чем о других, превращаясь в классическое национальное государство.

С этой точки зрения пакт Молотова — Риббентропа, раздел Польши и последующая советско-финляндская война выглядят не как стремление развязать новую войну в Европе, а как следствие фактического разрушение системы коллективной безопасности. Для СССР это означало только то, что теперь он свободен действовать как угодно. Все моральные и юридические рамки сломлены.

В общем, я хочу сказать, что несмотря на повсеместный подрыв международного порядка и политический ревизионизм, конкретно в 1930-ые годы СССР проводил политику… стабилизации мирового империализма в его центре. В отличие от Ленина, Сталин выступал скорее как консерватор, желавший обеспечить безопасность собственного государства через интеграцию в систему безопасности международного империализма. Версальская система сломалась, интегрироваться не вышло. Но после Второй мировой войны вышло даже основать совместно с США собственную империал-коммунистическую систему международной безопасности ООН.

Вот лекция про план горбачевской Перестройки от историка Александра Шубина. В целом весь этот цикл по российской истории чрезвычайно полезен любому гражданину, но вот этот ролик особенно хорош тем, что лектор вкратце даёт ответы на вопросы, которые до сих пор роятся вокруг мероприятий Горбачева. Так ли уж нужна была Перестройка или Союз мог пропетлять еще долго ничего принципиально не меняя? Почему Горбачев не посмотрел на то, что параллельно делал Китай? Зачем Горбачеву понадобилось прикручивать к экономической либерализации политическую? И вообще, отчего все реформы были проведены настолько неорганизованно и плохо, уж не предателем ли был Михал Сергеич, не наймитом ли мировой буржуазии? 

Прямо на все эти вопросы историк Александр Шубин даёт краткие ответы, попутно вырисовывая картину фатальной неизбежности того, что случилось с Советским Союзом. Это безусловно должно прогневить многих сторонников марксизма-ленинизма, левых патриотов и даже простых русских людей, воспринимающих гибель СССР как результат некоего заговора и массового (поистине массового) предательства, но вот есть и такой взгляд, лишенный конспирологии.