🔒 @ju_writes_about
Showing posts older than #710 · Back to latest
Ещё вчера качались тени мая,
И воздух был пронзительно хмельной.
Сегодня мир, дыханье затаив,
Пленён июньской, ровной тишиной.
На стёклах пыль ложится тонким слоем,
Асфальт хранит полуденный покой,
И облака размеренным конвоем
Плывут над сонной, ласковой рекой.
Ещё не зной, но выцвели закаты,
И вечер стал прозрачным и густым.
В садах трава, покосами примята,
Дымится духом горьким и сухим.
Июнь вошёл в распахнутые окна,
Не обещая вечного тепла,
В его лучах прозрачные волокна
Сплетает свет из чистого стекла.
Не жди побед и праздничного звона,
В июньский день входи, как в старый дом.
В глубоком сне зелёного затона
Застыло всё, что сбудется потом.
Оставь, душа, всё горькое, былое
В весеннем, ускользающем листке.
Пришло начало — длинное, немое,
Как чей-то шёпот на сухом песке.
Не говори мне «люблю». Это слово пустое,
Его затаскали по рыночной, серой грязи.
Скажи, что любовь моя — воздух, удушье густое,
В котором ты тонешь, когда меня нету вблизи.
Скажи, что ты ловишь губами холодную бездну,
Когда я на шаг отхожу, забирая свой вдох.
Что все твои прежние мысли и смыслы исчезнут,
И ты задохнёшься, как вырванный с корнем чертополох.
Скажи, что вниманье моё — это больше, чем солнце,
Единственный фокус, в котором ты чувствуешь жизнь.
Что всё остальное — лишь пыль на разбитом оконце,
Которую можно стереть и забыть.
Ну же, скажи!
Признайся, что если уйду — ты рассыплешься в щепки,
Потеряешь опору, дыхание, имя и ритм.
Свои обещания памяти вырвешь с зацепкой,
Забыв, как устроен весь этот пустой алгоритм.
Я — слабость твоя, я — твоя ежедневная доза,
Твой личный, подкожный, смертельный, спасительный яд.
Твоя неизбежность, твоя паранойя, психоз твой,
В котором планеты пустыми углями сгорят.
Мне мало «люблю». Мне нужна твоя полная сдача,
Чтоб ты захлебнулся во мне, не прося ничего.
Чтоб мир без меня стал безумной, беззвучной задачей,
Где нет ни единого шанса решить хоть одно.
Квадратное солнце в просоленной луже,
Часы без кукушки кусают за хвост.
Кому-то всё лучше, кому-то всё хуже,
Построен из ваты невидимый мост.
Железная птица клюёт подоконник,
В пустом холодильнике плачет монах.
Любой проигравший — теперь бесконвойник
С картонной заточкой в дырявых штанах.
Вечная весна — это гипс на затылке,
Вкус алюминия в свежем борще.
Святые мощи в порожней бутылке
И полное «ничего» в пыльном плаще.
Зелёные камни ложатся под пятки,
Наш май задохнулся в петле проводов.
Мы вечно играем в смертельные прятки
Среди недостроенных, мёртвых богов.
Разорванный паспорт в кипящем колодце,
Бессмысленный шёпот немых топоров.
Кто первым погаснет — тот и смеётся,
Срывая с костей полосатый покров.
Всё будет никак. Всё останется также.
Зазубренный воздух щекочет гортань.
Боль вонючей старости обмякшей.
Переступи через ржавую грань.
Вечная весна в ледяном коридоре,
Где выход заклеен вчерашней газетой.
Счастливое детство в бензиновом море,
Забытое небом и этой планетой.
Свинец настиг твой пульс. И нож под кожей
Нашел приют, вгрызаясь в тишину.
Я ждал, что станет мир на миг дороже,
Когда я завершу нашу войну.
Я выстрелил в твой дух, в твое начало,
Где ты годами разум мой терзал,
Но торжество в груди не зазвучало —
Внезапно то что сделал осознал.
Я вглядываюсь в мертвые глазницы
И вижу в них... себя же самого.
Сгорели все прожитые страницы,
И не осталось больше ничего.
Я стал тобой. Тем призраком жестоким,
Чьим гнетом я дышал так много лет...
Я стал таким же: злым и одиноким,
Стерев внутри последний, хрупкий свет.
О, честь моя, поверженная в прах!
Зачем я влез в твое окровавленное платье?
Я видел избавленье в этих швах,
А получил — бессмертное проклятье.
Я не хотел! Я жаждал лишь покоя,
Но сам себя навеки погубил.
Своею же безжалостной рукою
Я человека в зеркале убил...
Мне стыдно так, что не хватает вдоха,
Я сам себе развалины и дым.
Закончилась великая эпоха,
Где я когда-то… числился живым.
Я окончательно в своих глазах истлел,
Нет больше сил беречь остатки чести.
Тот человек, который так хотел —
Погиб от собственной, ненужной мести.
Гордости нет. Лишь холод на губах. И кровь.
Я — то ничто, что я в тебе судил.
Я превратился в собственный свой страх
И сам себя отныне погубил.
Мы прокрались в отдел, где застывали века,
Где винилово счастье хранится гурьбой.
Ты шепчешь: «Смотри», и дрожит чуть рука,
Указывая на пластинку песни «Дух ой!».
Мы бежали по залу, хватая пластинки в охапку,
Смеясь в переулках и пряча под куртки винил.
Я помню твой шарф и твою нелепую шапку,
И как ты в восторге про всё на планете забыл.
Мы набрали гору: там джаз, попса, рок-н-роллы,
Конверты шуршали, как листья в осеннем саду.
Мы были с тобой как сбежавшие дети из школы,
Играя в свою глупую чехарду.
А дома, свалив этот груз на пушистый ковёр,
Мы замерли вдруг, посмотрев друг на друга в упор.
Мы выкрали музыку, весь этот звучный простор,
Но... «вертушку» забыли. Какой смешной недобор!
У нас есть весь Бах, Элвис Пресли, и старый Синатра,
Но некому крутнуть диск и иголку поставить на край.
Мы — два идиота, что украли пол музыкального царства,
Забыв, как включается этот виниловый рай.
Однажды затихнет последний мотив,
И эхо растает в безмолвье полей.
Забудется смех, что когда-то так жив,
И свет догорит уходящих огней.
Мы станем прозрачной росой на траве,
Уйдем, как туман над остывшим прудом.
И мир, что так нежно шептал в синеве,
Однажды забудет, что жили мы в нём.
Сольемся с дождями, с ветрами вдали,
Исчезнем, как шорох упавшей листвы.
И те, кто когда-то нас так берегли,
Уже не найдут нас среди синевы.
Тот, кто клялся быть, кто дышал лишь тобой,
Кто верил огню, что не гаснет в ночи,
Однажды проснется и скажет: "Долой!"
И скроется в вечной, холодной парчи.
И ложь, что скрывал он, накроет волной
Тот остров надежды, что был впереди.
И ты осознаешь, что рядом с тобой
Лишь тени тех слов, что остались в груди.
Мы тоже зачеркнем, растворяя следы,
Тех, кто был когда-то нам светом и сном.
А после — растаем, как капли воды,
Ведь кто-то
Другой
Зачеркнет
Нас потом.
Отречься от боли — значит отречься от света,
Стать добровольно немым в этом мире теней.
Любовь — это риск, это самая верная наша примета,
Что стоит всех слёз и всех самых измученных дней.
Мир без боли — стерилен, он пахнет сухим формалином,
В нём не бьётся мечта и не слышен пронзительный вдох.
Лучше рухнуть со скал в этом танце безумном и длинном,
Чем всю жизнь простоять, обрастая, как камень, во мох.
Пусть она бьёт, пусть она оставляет рубцы на коже,
Сердце живое должно содрогаться и ныть.
Нет ничего пустоты и безстрастья дороже,
Лишь в уязвимости мы продолжаем светить.
Мы изранены будем, мы станем слабей и прозрачней,
Шрамы лягут на грудь, как тяжесть рокового греха.
Но от этого жизнь только станет ценнее и значимее,
Даже если в финале настигнет суровая тьма.
Так что не бойся. Пускай этот пламень опасен,
И за восторгом придут холода и дожди.
Путь человеческий только тогда и прекрасен,
Когда ты огонь этот носишь в своей же груди.
Мы не откажемся. Мы не свернём с этой тропы,
Даже под страхом грядущих и злых перемен.
Лучше разбиться об острые жизни пороги,
Чем никогда не изведать священный сей плен.
Я лез под кровать, где всё стало ненужным и лишним,
Где пыль оседала на прошлом — седом и неслышном.
В углах, где затерялось всё то, что считалось престижным,
Я везде искал свой смысл жизни.
Я полки листал, где мечты до краев обезличны,
За старым диваном, где тени до боли привычны.
В карманах пальто, где лишь холод царит безграничный,
Я везде искал свой смысл жизни.
Я шарил в коробках, где старые фото обуглены,
В щелях у порога, где дни были мною загублены.
В вещах, что когда-то за бешеные деньги куплены,
Я везде искал свой смысл жизни.
Но он не в вещах, не за дверцей скрипучего шкафа,
Его не найти под обивкой и в груде тряпья.
Он не в чертежах и не в тексте скупого параграфа,
Он там, где сейчас просыпаюсь и чувствую я.
Оказывается, он не спрятан под слоем забвения,
И нет его, смысла, в вещах, что мы долго храним.
Он в праве ценить этих редких минут откровения,
Когда мы с собою честнее наконец говорим.
Он в песне любимой, что в старых наушниках бьется,
Когда по асфальту один я спокойно иду.
В том, как под рукой сонный кот на диване сожмётся,
И в том, как я радость в простом и обычном найду.
Он в каждом закате, что небо багрянцем раскрасил,
В горячем и крепком, мной заваренном чае.
Я зря этот мир серой краской по жизни украсил,
Его красоту на бегу не различая.
Я верю во всё то, что вижу я:
В шуршанье трав и в капли дождевые,
В рассветный луч, в дыханье бытия,
В просторы эти светлые, живые.
Мир не случайный росчерк на холсте,
А дивный дар, ищущий оправдания.
В любой пылинке, в каждом лепестке
Заложен тайный смысл созиданья.
И этот свет не вытеснить ничем,
Пока я чувствую, дышу и созерцаю.
Я не закрыт, я не остался нем,
Я этот мир всем сердцем принимаю.
Я верю в сокровенный свет людей,
В то, что под слоем грубости и боли
Живёт родник восторженных идей
И жажда чистой, благородной доли.
Я верю в ту любовь, что выше гор,
Что выше звёзд и глубже океана.
Она немой, но вечный уговор,
В котором нет ни капли от обмана.
Я верю в жизнь, в людей и в чистоту,
В любой порыв, что небом нам подарен.
За эту неземную красоту
Я всей душой безмерно благодарен.
Пускай твердят, что мир погряз в тенях,
Что гаснут свечи в ледяном порыве.
Я вижу. Вижу свет в обыденных вещах
И слышу гимн в немолкнущем приливе!
Приди ко мне, когда утихнет боль,
Когда обломки рухнувших надежд
Оставят в сердце горестную роль,
Меж прочих горьких, сломанных одежд.
Я стану той невидимой стеной,
Что оградит от шквалов и напастей.
Ты можешь быть самим собой со мной,
И в этот миг исчезнет власть несчастий.
Я выслушаю шепот самых тайных снов,
Развею страхи, что туманят разум.
Мой тихий взгляд, без лишних, ярких слов,
Прогонит прочь гнетущую заразу.
Я буду корнем, что питает ствол,
И почвой, что под ноги ляжет мягко.
Мой каждый вздох для твоего раскол
Всей тяжести, что жизнь несёт несладко.
Но есть предел. Невидимый, как нить,
Что тонкой гранью делит наши души.
Мне суждено лишь преданно служить,
Не смея этот тонкий мир нарушить.
Ты будешь рядом. Будешь дорожить
Моим покоем, верностью и силой,
Но в сердце тайной будет жить
Не та любовь, что стала мне могилой.
Кора сухая осыпалась прахом.
Я чувствую: сегодня я умру,
Сраженное и временем и страхом.
Не страхом бездны, нет, не тишины:
Я прожил век, встречая гроз оскалы,
Но тени дней моих теперь длинны,
И соков в жилах остается мало.
Там, в глубине, зарытое во тьме,
Под грузом лап моих и мшистых кружев,
Живет оно — проклятье в семечке,
Что ждет, когда я стану безоружен.
Оно дрожит в предчувствии тепла,
Слепое, жадное, до ярости живое.
Ему нужна лишь смерть моя и мгла,
Чтоб вырваться в пространство голубое.
Я видел небо тысячи веков,
Я штормы гнул своей могучей гривой,
А этот слабый, крошечный росток
Смеется над моей судьбой тоскливой.
Ему достанутся и птицы, и дожди,
И шепот звезд, и утренние росы.
А у меня — лишь гниль в пустой груди
И осени холодные вопросы.
Но закон суров: чтоб новый встал гигант,
Старик былой обязан рухнуть в бездну.
Я — отыгравший, сорванный талант,
Что должен в тлене медленно исчезнуть.
Трещит хребет. Последний вздох лесной...
Я падаю, ломая сучья-пальцы.
Прощай, мой мир. Теперь ты за спиной,
И мы в тебе лишь вечные скитальцы.
Пускай оно взойдет на мой алтарь,
Не зная, что и к нему придет та дата...
Но как же жаль, Господь, как сильно жаль
Свой свет отдать — без права для возврата.
Я здесь лежу, в объятьях тишины,
Над головой лишь облака и птицы.
Я стал прозрачной тенью той войны,
Где не успел допеть и долюбиться.
Мне было двадцать. Сквозь огонь и дым,
Сквозь холод рвов и свист свинца суровый,
Я шёл, судьбой и ужасом ведомый,
Но в сердце нёс лишь их, и был живым.
Четыре слова. Скромный мой запас.
Они в жару мне были как колодец.
Я повторял их в самый горький час,
Когда кричал "в атаку!" полководец.
Четыре слова — мой незримый щит,
Когда земля под берцами дрожала.
И пусть вокруг был мир огнём разрыт,
В них жизнь моя, как в колыбели, спала.
Когда в окопе, коченея в лёд,
Я замерзал под небом оловянным,
Я знал — душа во мне ещё поёт,
Забыв о теле, немощном и рваном.
Четыре слова грели мне ладонь,
Я их писал на гильзах и бумаге.
Просил у Бога: «Прошу, меня не тронь,
Дай сил дойти в прощальном шаге».
Четыре слова — хлеб мой и вода,
Мой оберег от пули и от плена.
Я верил им, как верит лишь звезда,
Что свет её пробьёт весь мрак мгновенно.
Когда друзья ложились в чернозём,
И я шептал над ними, как молитву,
Что мы ещё когда-нибудь придём,
И выиграем эту злую битву.
Но грянул залп. И небо зацвело
Багровым цветом в мареве заката.
Свинцовый росчерк — подлое число —
Настигло безымянного солдата.
Упал в траву. В глазах тускнеет свет,
И горизонт становится всё уже.
Мне двадцать лет. И жизни больше нет,
Лишь алый след течёт в остывшей луже.
Я чувствую: кончается мой путь,
И эти слова — всё, что мне осталось.
Они не дают мне в бездне утонуть,
Стирая смерть, усталость и безжалость.
Я выдохнул их в небо, в пустоту,
Вложив в них боль и преданность святую,
Переходя последнюю черту,
Я ими вечность серую целую.
Застыл мой взор. Пронзительно и пусто.
Замолкло сердце, кончился обстрел.
И на губах, в последнем тихом хрусте,
Сказать четыре слова не успел.
На крыше, где смыкаются миры,
Где ветер воет, словно зверь голодный,
Стояли двое. В шаге от игры,
В которую играет рок холодный.
— Ты здесь зачем? — спросил один, дрожа,
Глядя в огни уснувшего квартала.
— В моей груди не зажила межа,
И сердце биться просто так устало.
— Любовь?
— Любовь. Она была как свет,
Но обернулась выжженной пустыней.
В её глазах я видел свой рассвет,
Теперь в них лед, подернутый гордыней.
Я не могу дышать, когда она
Смеется в тишине с другим, не мною.
Испив позор и горести до дна,
Я примириться жажду с высотою.
Второй кивнул, поправив воротник,
И горький смех сорвался с губ упрямых:
— А я, мой друг, к страданиям привык,
Но больше нет живого места в шрамах.
Не от любви бегу я в пустоту,
А от того, что боль моя обитель.
Я перешел последнюю черту,
Устав молить, чтоб сжалился Спаситель.
Дни как свинец. Минуты словно тлен.
Вся жизнь борьба с невидимым конвоем.
Я не желаю больше этих стен,
Где мы впотьмах от одиночества воем.
— Так, значит, мы соратники в беде? —
Первый спросил, к обрыву придвигаясь. —
Твоя тоска в моей больной узде,
Мы в бездну за одним и тем же каемся.
Любовь иль боль – названья лишь слова,
Суть у конца, поверь, всегда едина:
Когда от муки кругом голова,
И впереди лишь черная пучина.
Мы оба здесь, чтоб прекратить сей бой,
Чтоб замолчать, когда нет сил кричать.
— Пойдем?
— Пойдем. Укроемся тьмой.
Нам нечего отныне здесь терять.
Не глядя вниз, не за руки держась,
Они шагнули в пасть ночного града.
И смерть, в полете тихом затаясь,
Была для них последняя награда.
Лишь свист в ушах, и выдох в унисон,
И асфальт принял две пустые тени.
Закончился тяжелый, горький сон,
Упали души в вечные колени.
А город спал, не ведая о том,
Что два костра погасли в одночасье.
Лишь ветер пел в проулке пустом
О тех, кто в смерти обрел свое счастье.
Над бездной той остался только дым,
Да блик луны на выцветшем карнизе.
Мир стал на двух людей совсем иным,
Оставшись в своей вечной, грешной ризе.
Мир заперт в рамках спектра примитивного,
Где семь цветов предел земной мечты.
Но в глубине чертога интуитивного
Живут тона нездешней чистоты.
Когда тоска по твоему дыханью
Вдруг полоснет по сердцу, как кинжал,
Я открываю новое сиянье,
Которого никто не созерцал.
Там есть оттенок преданности вечной,
Он ярче солнца, но не слепит глаз.
Он льется лентой, млечной и бесконечной,
Связуя тайной нитью в бездне нас.
Там изумруд молитвы сокровенной,
Что шепчут губы в предрассветный час.
Он самый тихий в этой всей вселенной,
Но он горит, покуда свет не погас.
Есть цвет у теплоты твоих ладоней,
Какого не найти в лесах и льдах.
Он глубже океанов и затонов,
Он наш покой в тревожных городах.
Мы создаем палитру из мгновений,
Где каждый жест мазок на полотне.
Вне схем, вне рамок и вне определений,
В кристально чистой, гордой вышине.
То краски чувств, не знающих предела,
Привязанность, отлитая в эфир.
Где ты и я одно живое тело,
Один на двух непостижимый мир.
Пусть время все холсты земные выжжет,
И смоет дождь привычные цвета:
Наш тайный спектр в вечности выживет,
Где только свет и сердца нагота.
Пусть все вопят о "тленности мгновений",
И разум судит строго, как палач.
Плевать. Я не ищу иных благословений,
Чем разделять с тобой и смех, и плач.
Как две звезды, что светят в унисон,
Мы связаны незримою струной.
Твой каждый вздох, твой самый тихий стон
Заметным эхом бьётся в глубине со мной.
Я в плен сдаюсь без боя и упрека,
Смиряя гордость пред твоим лицом.
Любовь моя не знает больше срока,
Смыкаясь на судьбе моей кольцом.
В твоих чертах, в улыбке озаренной,
Я отражен, как в зеркале души.
И чувствую себя освобожденным
От всех тревог, от суетной глуши.
И если всё рассыплется во прахе,
И смолкнет шум земного бытия,
Моя душа, забыв о вечном страхе,
Вновь проскулит о том, как я люблю тебя.
Сквозь толщу лет и горестных сомнений,
Я пронесу твой образ, как завет.
В тебе итог моих былых видений,
В тебе один единственный ответ.
Я стану выше страсти быстротечной,
Я докажу, что быть дороже нет любви.
Пусть этот путь, отмеченный навечно,
Пульсирует в моей густой крови.
Не страшен мрак, когда твоё дыханье
Звучит в ночи, как тихий колыбель.
Ты боль моя, ты грань у края.
Моя
весна,
прогнавшая
метель.