На крыше, где смыкаются миры,
Где ветер воет, словно зверь голодный,
Стояли двое. В шаге от игры,
В которую играет рок холодный.

— Ты здесь зачем? — спросил один, дрожа,
Глядя в огни уснувшего квартала.
— В моей груди не зажила межа,
И сердце биться просто так устало.

— Любовь?
— Любовь. Она была как свет,
Но обернулась выжженной пустыней.
В её глазах я видел свой рассвет,
Теперь в них лед, подернутый гордыней.

Я не могу дышать, когда она
Смеется в тишине с другим, не мною.
Испив позор и горести до дна,
Я примириться жажду с высотою.

Второй кивнул, поправив воротник,
И горький смех сорвался с губ упрямых:
— А я, мой друг, к страданиям привык,
Но больше нет живого места в шрамах.

Не от любви бегу я в пустоту,
А от того, что боль моя обитель.
Я перешел последнюю черту,
Устав молить, чтоб сжалился Спаситель.

Дни как свинец. Минуты словно тлен.
Вся жизнь борьба с невидимым конвоем.
Я не желаю больше этих стен,
Где мы впотьмах от одиночества воем.

— Так, значит, мы соратники в беде? —
Первый спросил, к обрыву придвигаясь. —
Твоя тоска в моей больной узде,
Мы в бездну за одним и тем же каемся.

Любовь иль боль – названья лишь слова,
Суть у конца, поверь, всегда едина:
Когда от муки кругом голова,
И впереди лишь черная пучина.
Мы оба здесь, чтоб прекратить сей бой,
Чтоб замолчать, когда нет сил кричать.

— Пойдем?
— Пойдем. Укроемся тьмой.
Нам нечего отныне здесь терять.

Не глядя вниз, не за руки держась,
Они шагнули в пасть ночного града.
И смерть, в полете тихом затаясь,
Была для них последняя награда.

Лишь свист в ушах, и выдох в унисон,
И асфальт принял две пустые тени.
Закончился тяжелый, горький сон,
Упали души в вечные колени.

А город спал, не ведая о том,
Что два костра погасли в одночасье.
Лишь ветер пел в проулке пустом
О тех, кто в смерти обрел свое счастье.

Над бездной той остался только дым,
Да блик луны на выцветшем карнизе.
Мир стал на двух людей совсем иным,
Оставшись в своей вечной, грешной ризе.