Я здесь лежу, в объятьях тишины,
Над головой лишь облака и птицы.
Я стал прозрачной тенью той войны,
Где не успел допеть и долюбиться.

Мне было двадцать. Сквозь огонь и дым,
Сквозь холод рвов и свист свинца суровый,
Я шёл, судьбой и ужасом ведомый,
Но в сердце нёс лишь их, и был живым.

Четыре слова. Скромный мой запас.
Они в жару мне были как колодец.
Я повторял их в самый горький час,
Когда кричал "в атаку!" полководец.

Четыре слова — мой незримый щит,
Когда земля под берцами дрожала.
И пусть вокруг был мир огнём разрыт,
В них жизнь моя, как в колыбели, спала.

Когда в окопе, коченея в лёд,
Я замерзал под небом оловянным,
Я знал — душа во мне ещё поёт,
Забыв о теле, немощном и рваном.

Четыре слова грели мне ладонь,
Я их писал на гильзах и бумаге.
Просил у Бога: «Прошу, меня не тронь,
Дай сил дойти в прощальном шаге».

Четыре слова — хлеб мой и вода,
Мой оберег от пули и от плена.
Я верил им, как верит лишь звезда,
Что свет её пробьёт весь мрак мгновенно.

Когда друзья ложились в чернозём,
И я шептал над ними, как молитву,
Что мы ещё когда-нибудь придём,
И выиграем эту злую битву.

Но грянул залп. И небо зацвело
Багровым цветом в мареве заката.
Свинцовый росчерк — подлое число —
Настигло безымянного солдата.

Упал в траву. В глазах тускнеет свет,
И горизонт становится всё уже.
Мне двадцать лет. И жизни больше нет,
Лишь алый след течёт в остывшей луже.

Я чувствую: кончается мой путь,
И эти слова — всё, что мне осталось.
Они не дают мне в бездне утонуть,
Стирая смерть, усталость и безжалость.

Я выдохнул их в небо, в пустоту,
Вложив в них боль и преданность святую,
Переходя последнюю черту,
Я ими вечность серую целую.

Застыл мой взор. Пронзительно и пусто.
Замолкло сердце, кончился обстрел.
И на губах, в последнем тихом хрусте,
Сказать четыре слова не успел.