Это что-то типа hurt/comfort.
— Что такое, Лололошка? — Джон выглядел не так, как его часто могли видеть другие. В голосе не сочилась привычная язвительность, красиво украшающая каждый мудрёный речевой оборот — сейчас не было и их. И это, вероятно, было последним, на что стоило обращать внимание, — что ты там хотел сказать, пока я на собрании был? Что я тут, видите ли, зарабатываю, да? — хмурый взгляд вперился в лицо напротив, наблюдая, как чужие глаза виновато скрылись где-то в рассматривании пола. Лололошка с неудобством заметил собственное отношение к этому — ему явно не всё равно. Маска невозмутимости потрескалась, да и он не собирался удерживать её; наоборот, поднял взор — говорят ведь, что глаза считаются зеркалом души — и попытался вставить хоть слово:
— Джон-
— Нет, — сказано как отрезано. Казалось, Лололошка вывел Джона из себя ещё больше, случайно перебив его, — я не договорил. Хотя знаешь... — Харрис прищурился, а после на отвали повернул голову в сторону, явно демонстрируя всё, что осталось невысказанным, — ...Нужно мне ещё перед тобой распинаться.
Обычно зачёсанные назад, а ныне выбившиеся из ряда, волосы покачнулись вместе с Джоном, поставившим на том точку и уходящим раскидистыми шагами в спальню — было бы неплохо хоть переодеться после работы.
— Ты обиделся? — не выдержав внезапной паузы, рискующей стать концом неудачного разговора, Лололошка спросил напрямик. Его учёный бывал вредным, порой капризным, но по-настоящему обиженным — редко. Ответ на попытки Лололошки не заканчивать коммуникацию пришёл из другой комнаты кратким и чуть глухим.
— Подумай на досуге, — Джон помолчал с секунду, только чтобы после дополнить, — если он у тебя прерывается вообще.
Лололошка замер. Прямого подтверждения он, конечно, не получил, но тон, искрящий усталостью, упрямством и треснутой долей расстройства одновременно, говорил сам за себя, вынуждая шестерёнки в голове мироходца жалобно скрипнуть. Причём, по происшествию времени лучше не стало — наоборот, машинное масло словно испарялось вместе с каждой исчезающей идеей при виде того, что Джон даже не отозвался — не съязвил или парировал, а не проронил и слова! — на приглашение поужинать. Даже раздельно. Даже когда Лололошка вышел во двор, встретивший прохладным ветерком осени, дабы оставить учёного наедине с разогретым блюдом. Результатом тщетных стараний стали лишь покрасневшие нос и уши, однако ближе к позднему вечеру Лололошка решил испробовать мысль, которая хотя бы не была отправлена в первые пять секунд после возникновения на эшафот, в отличие от всех остальных.
— Джо-о-он, — Лололошка, едва ли сумевший выманить неприступного Харриса за пределы их, по идее, общей спальни, возник где-то сбоку от учёного, упорно демонстрирующего бо́льший интерес к невключенному телевизору, чем к Лололошке.
— Джон. Я хочу извиниться, — наконец, твёрдо произнёс Первый со всей надеждой, которая, будучи на грани потухания, стремительно стучалась в невидимое окошко чужого внимания.
— По тебе не видно, — внезапно утвердил Джон. В сторону Ло, пытавшегося тешить себя надеждой, что он хотя бы попал в периферийную зону зрения, он даже не взглянул.
— А как должно быть видно? — не выдержав непривычно долгого висения без дела, пальцы внезапно вцепились в шелковистую ткань чужой ночной рубашки. Впрочем, понадеяться на возможность прикоснуться свободно не дали, и рука Лололошки отдёрнулась от хлопка, уловив намёк, и тот бросил от безнадёги: — если хочешь, я хоть на колени встану!
— Да, — почему-то раньше о таланте Джона в лаконичности Лололошка не догадывался, однако сейчас замер, уставившись на резкую в своём напряжении фигуру напротив, — я жду.
Удивление Лололошки быстро сменилось блеском в глазах: принцесса дала рыцарю шанс, и рыцарь его не упустит, а потому спустя пару мгновений он уже оказался в нижнем положении, для пущего вида позволяя аристократично тонким пальцам пролезть в копну отросших волос. И шикнул, ощутив, как их бесцеремонно потащили вперёд.