Отношения со Стругацкими у меня складываются довольно странно: я читала у них все или почти все, но не помню ничего или почти ничего. В памяти остались только какие-то общие впечатления: восхищение научной отвагой в «Шести спичках» и «Частных предположениях», ужас перед неотвратимой катастрофой в «Далекой радуге», деградация «полуденного» мира от вдохновенного коммунизма «Страны багровых туч» до весьма отвратительного консюмеризма в «Хищных вещах века». Перечитав с оказией «Пикник на обочине», я поняла, что не помню его совсем, и очень удивилась двум вещам. Во-первых, тому, какая это отличная литература; во-вторых, тому, что по ней, при всей популярности и даже культовости, не написаны килотонны критических статей.

В моих туманных старшешкольных воспоминаниях Стругацкие запечатлелись просто качественной фантастикой, и я ожидала хорошего ровного текста с интересным сюжетом. Обнаружила же, к огромной радости и некоторому стыду перед авторами, не просто умный, но еще и стилистически выверенный роман, раскрывающий основную идею не столько через слова, сколько через умолчания. Собственно, в этот момент я подумала, что уж про Стругацких столько понаписано, что и прибавить нечего, но нашла только любопытную лекцию Быкова о том, как роман отражает последовательный крах советской идеи, и часть статьи Сергея Переслегина, который комментировал все произведения в серии «Миры братьев Стругацких», расставленной на моей полке (в интернетах не обнаруживается).

Более-менее толковые и развернутые читательские рецензии в основном посвящены самой идее «обочины» – случайного, лишенного всякой цели Посещения – и прекрасному монологу местного нобелевского лауреата Валентина Пильмана, утверждающего, что человечество – «слишком стационарная система, ее ничем не проймешь». Эпизод со спонтанной пьянкой Пильмана в компании рефлексирующего сотрудника неизвестной спецслужбы Ричарда Нунана вообще полон великолепных выражений, его хочется цитировать страницами, но я, с подачи того самого Переслегина, задумалась немного о другом.

В отличие от выдумщика Быкова, он воспринимает Зону буквальнее: как что-то непознанное и, кажется, не очень в принципе познаваемое, с чем люди пытаются по мере сил и ума взаимодействовать. Переслегин выделяет в романе два способа упорядочивать это непонятное: наука и закон. Наука стремится как раз познать – установить логические связи, выявить закономерности, снизить уровень непонятного до возможного минимума. Закон призван оберегать общество от опасностей и, поскольку в Зоне опасностей море, предпочитает отгородить ее забором и полосой отчуждения. Науку воплощают уже поминавшийся Пильман и молодой советский ученый Кирилл; сторону закона представляет Нунан. Симптоматично, что фиаско терпят все: Нунан и его коллеги никак не могут удержать Зону закрытой, Пильман изрядно разочаровывается в позитивизме, а прекрасный Кирилл глупо погибает еще в первой части. Переслегин связывает это с тем, что и закон, и наука претендуют на абсолютность, а мир часто оказывается сложнее и в логические рамки укладываться не желает.