«Ходячий замок», Диана Уинн Джонс

В рамках затянувшегося пост-улиссовского детокса и общей летней размягченности мозга расслабленности вспомню про прекрасную книжку, незаслуженно спрятанную в тени намного более известной экранизации. Культовый мультфильм Миядзаки тоже прекрасен, но – как это обычно и бывает с экранизациями – немного иначе, чем оригинал. Одно из принципиальных сюжетных отличий в том, что патентованный пацифист Миядзаки добавил в сюжет жутковатую и весьма кровопролитную войну, которая непонятно из-за чего начинается и совершенно внезапно ко всеобщему удовольствию заканчивается. Ему было важно показать, как война – именно бессмысленная, вызванная исключительно чьей-то жаждой власти – бесповоротно разрушает светлый идиллический мир и превращает людей в чудовищ. Кроме того, война помогает подчеркнуть изменения в главном герое Хоуле, хозяине того самого ходячего замка: именно угроза замку и его обитателям вынуждает его взять на себя ответственность и пойти всех спасать.

История Джонс намного более личная, автор недавно попавшейся мне статьи вообще считает, что это чуть ли не единственное фэнтези, рассказывающее не о грандиозном приключении, а о повседневной жизни. У Джонс Хоул, в начале представленный эгоистичным, самовлюбленным и помешанным на собственной внешности, в конце… примерно таким же и остается. И этим он замечателен. Это такой байронический герой – немного демонический, томный, опасно-привлекательный, скучающий и страдающий – но разбавленный ведром иронии, а иногда этим же ведром и ударенный. Его усилия избежать любой опасности (а лучше вообще любой активности) напоминают о пратчеттовском Ринсвинде, самом трусливом волшебнике Плоского мира. Его упорное нежелание признаваться в добрых поступках и стремление выглядеть ко всему равнодушным вызывают ассоциации с героями уайльдовских пьес, а щепетильное внимание к костюмам и прическе эти ассоциации только усиливает. (Обожаю эпизод, когда Хоул три часа собирается на… во избежание спойлеров скажем «на некое светское мероприятие», чтобы потом превратиться в собаку, потому что ему опасно появляться на людях).

Дополнительный уровень иронии в том, что вымышленный мир Джонс параллелен нашему, и коварный волшебник Хоул в какой-то момент оказывается простым валлийским парнем, который обнаружил в себе способность между этими мирами перемещаться. Это забавно, во-первых, потому, что для любого англоязычного читателя валлийский язык сам по себе звучит достаточно пугающе, чтобы его носителя можно было автоматически обвинить в колдовстве. Во-вторых, «реальное» происхождение Хоула и его, судя по всему, вполне приличное образование как бы намекают, что он должен понимать приблизительно все про байронических героев и их демонстративные страдания и что свою ДРАМУ он сознательно и с огоньком разыгрывает, на радость менее просвещенным в этом смысле жителям волшебного мира.

Кажется, что эти реально-волшебные пересечения для Джонс особенно важны. Недаром в качестве самого опасного заклинания она использует классическое и наверное знакомое английским читателям стихотворение Джона Донна: перечисленные в нем небывальщины в волшебном мире нормально существуют, и это активизирует проклятие. Как если бы в русскоязычной сказке «У лукоморья дуб зеленый» оказалось, например, буквальной инструкцией по поиску какого-нибудь сокровища: за дубом налево, мимо тридцати трех богатырей, пока не упретесь в чахнущего над златом Кощея. Джонс словно предлагает задуматься о власти слов: в ее мире семимильные сапоги шагают ровно на семь миль (поэтому необходимость переместиться на десять требует терпения и дополнительных расчетов), а предположение, что сердцеед – это тот, кто питается сердцами, звучит вполне логично.