Волею судеб начала читать «Письма русского путешественника» Николая Карамзина, и, похоже, где начала, там и закончила. Вовсе не потому, что книга плохая или неинтересная, а потому, что читать ее, при всем уважении к Карамзину, мне вовсе не за чем. При этом, что характерно, такое чтение #заставляетзадуматься. Я вот задумалась, как нонфикшен, в отличие от художественной литературы, все-таки привязан ко времени.

Научные идеи устаревают и постоянно обновляются, причем касается это не только точных наук, типа физики, но и гуманитарных (не могу избавиться от ощущения, что психология обновляется едва ли не раз в пятилетку). Это прекрасно, это и есть прогресс, но из-за этого научпоп середины прошлого века будет уже только ограниченно познавательным, а книги XIX века, скорее всего, будут читать только те, кто сильно интересуется конкретной темой и хочет проследить эволюцию идей в этой области.

С путевыми заметками или, современно выражаясь, травелогами в чем-то похожая история: они требуют очень хорошего знания контекста, иначе выходит чтение глазами без участия мозга. И дело вовсе не в том, что Карамзин писал свои «Письма» не по ходу путешествия в Европу, а во многом постфактум и в них, вероятно, нет свежести первого впечатления. И не в непривычном языке XVIII века – это как раз даже мило (кстати, в более поздних текстах редко где можно встретить столь частое неироничное использования слова «милый»). И даже не в том, что довольно скудные описания Кёнигсберга и Тильзита имеют совсем мало отношения к современным Калининграду и Советску. Книга адресована (образованным) современникам Карамзина, которые отлично понимали все реалии – и те, о которых он пишет прямо, и те, на которые только намекает: бесконечно сменяющие друг друга русско-турецкие и русско-шведские войны, которые пацифист и либерал Карамзин не одобрял, придворные интриги и противостояние екатерининских фаворитов, политическую ситуацию в Европе. Насколько же интереснее это было читать тем, кто без сносок понимал спрятанные за звездочками имена «любезных друзей» адресанта и отношения, которые их связывали; тем, для кого Кант был живой суперзвездой, а не древним философом.

Еще неплохо бы держать в голове, что формат именно писем не случаен: эпистолярный жанр был исключительно популярен в сентиментальной литературе. И что Карамзин был масоном, а в России в тот момент к этому были вопросики. И что многие его «любезные друзья» были в опале и изгнании. Но если держать это все в голове одновременно не очень интересно, то и интерес от чтения снижается до неразличимости.

Конечно, Карамзин был не первым, кто под видом «невинных путевых заметок» высказывал свои взгляды на общество – «Путешествие из Петербурга в Москву» к моменту публикации «Писем» уже было давно и прочно запрещено. Даже и по-человечески понятно, что, хоть сидя дома, хоть путешествуя мы думаем одной и той же головой одни и те же думы, и не только пропускаем увиденное через призму своего восприятия, но и видим порой в одной картине совершенно разное. Но если я люблю, например, Чехова и понимаю контекст его жизни и причины его экспедиции, мне интересен «Остров Сахалин». Если я понимаю, насколько эпична программная поездка советских писателей в США и с какими ограничениями она связана, мне смешно от шуток «Одноэтажной Америки». А пока мои знания о XVIII веке формальны и поверхностны и я, по невежеству, не имею намерения их углублять, чтение мое напоминает посещение «русским путешественником» убогого прусского трактира: «Карикатура за карикатурою приходила в трактир, и всякая карикатура требовала пива и трубки. Мне было очень скучно».

Простите великодушно, любезный Николай Михайлович.