В 1950 году молодой монах сжег Золотой храм Кинкаку-дзи, прекрасное строение XVI века, памятник всех искусств своего времени, потому что внутри были не менее прекрасные, чем само здание, картины и скульптуры. Эта история так потрясла Юкио Мисиму, что уже через шесть лет, в 1956 году, он написал об этом книгу, которая довольно быстро стала тоже своего рода памятником, самой читаемой японской книгой в мире.
Повествование ведется от первого лица. Мидзогути, почти такой же, как настоящий поджигатель, молодой послушник дзэн-буддистской секты Риндзай, но тру-крайм и внутренний мир преступника Мисиму, кажется, волнуют довольно мало. «Золотой храм» – история, скорее, философская, чем психологическая, размышление о природе и сущности прекрасного, и в этом смысле роман намного ближе и понятнее западному читателю, чем можно было бы предположить по количеству упоминаемых специфически японских реалий и встречаемости «буддизма» и производных.
Не знаю, любил ли Мисима Достоевского, но в восприятии прекрасного они явно были на одной волне. Повторяя, что «красота – это страшная сила», мы чаще иронизируем, представляя героиню Раневской, которая кокетливо поправляет шляпку (и необязательно даже знать и смотреть «Весну», это уже загружено в подсознание). Но Достоевский-то был совершенно серьезен, продолжая, что «красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей». Герой Мисимы считает себя уродом, поэтому одержим красотой, идеей чего-то настолько прекрасного, что одним своим присутствием необратимо меняет мир, становится мерилом всех вещей. Этот абсолют красоты он вмещает в Золотой храм, и начинается та самая битва.
Если основное предназначение прекрасного – спасать мир, защищать людей от самих себя, почему вокруг так много зла? Как возможны разрушительная война и унизительное поражение, бедность, голод и несчастье. Герой Мисимы живет в постоянном противостоянии реальному миру, который категорически отказывается соответствовать идеалу, не приемлет красоту. Для него уничтожение прекрасного – попытка не только утвердить себя (хотя вопрос «тварь ли я дрожащая», безусловно, тоже звучит), но и перезапустить мир, откатить его к заводским настройкам и этим достучаться до людей, которые упорно не хотят ничего замечать. Но есть нюанс: убивая красоту в мире, в первую очередь убиваешь красоту в себе, и есть сомнения, можно ли потом жить с такими «заводскими настройками».
Самое замечательное в «Золотом храме» – что это только одно из возможных его толкований. Можно сместить акцент на гамлетовские метания между бытием и небытием, или на буддистское стремление убить кумира, чтобы приблизиться к просветлению, или все-таки на психологию обиженного на весь мир и оттого ищущего (само)разрушения мальчика. Мисима знатный мистификатор, мастер обманок и ловушек (его жизнь и смерть достойны отдельного романа, можно почитать в предисловии переводчика Чхартишвили (интересно, он тоже иностранный агент или только писатель Акунин?)); его рассказчик Мидзогути ненадежен настолько, что временами не верит себе сам – например, он заикается и постоянно повторяет, как мучительно для него начать разговор, но повествование ведется идеально ровно, даже в те моменты, где герои откровенно бредят.
Возвращаясь к моему пониманию романа, абсолюта прекрасного нет и быть не может, и это прекрасно. Но есть совершенно адская ирония в том, что Кинкаку-дзи восстановили, и он стоит себе в Киото, такой же совершенный, как раньше, такой же безразличный к делам и чаяниям тех, кто готов на него молиться, и тех, кто хочет его сжечь. Это, конечно, страшная сила.
🪷
В любом рассудочном построении, сколь бы мрачным и зловещим оно ни было, обязательно есть элемент опьянения – хотя бы собственной рассудочностью. А хмель всегда один и тот же, от чего бы ни пьянел человек.
#БеспорядочнаяРецензия