Ни разу мне не приходилось читать американский роман, в котором так много места отводилось бы поискам Бога – буквально. В каком-то смысле это вполне закономерно: «Перекрестки» рассказывают о семье провинциального пастора – кому как не им размышлять о существовании Бога и неисповедимости его путей. Время действия – любимое американское, самое подходящее для экзистенциальных вопросов, 1957 год, излет вьетнамской войны, кризис общества и власти.
Семья Хильдебрандтов тоже в глубоком кризисе, суть которого вкратце можно свести к тому, что никому из них нет дела до остальных. Отец, тот самый пастор, обеспокоен потерей авторитета среди паствы, особенно ее молодой части, но еще больше – желанием закрутить роман (а если совсем честно, переспать) с молодой и симпатичной прихожанкой. Его примерная жена, с помощью терапии почти разобравшаяся с травмами юности, решается обрести голос и ставить наконец себя выше других. Старший сын, студент, пытается выйти из-под отцовской власти, сформулировать собственные понятия о справедливости и придерживаться их. Дочь-старшеклассница находит что-то очень похоже на любовь всей жизни. Средний сын пробует все пути, которые могли бы помочь ему преисполнится в своем сознании и стать более хорошим человеком. Младший сын просто живет, и это выгодно выделяет его на фоне остального семейства. Потому что, хотя звучат их намерения, вроде бы, благородно (если оставить за скобками сомнительные желания отца), способы реализации они выбирают самые идиотские. Если, например, вы подумали, что «все пути» среднего сына включают в себя запрещенные вещества, вы подумали правильно.
Герои Франзена вполне сознательно мучают себя и окружающих, вдохновенно страдают, уверенные в том, что всякое страдание приближает их к Богу – отчасти так и выходит. Читать это временами увлекательно, но в процессе со мной случилось что-то вроде синдрома Достоевского, если позволите это так назвать. Потому что как не вспомнить Фёдора Михайловича, если люди на протяжении четырехсот страниц ищут Бога то в придорожной луже, то в тяжелой работе, то в самобичевании и постоянно проверяют на прочность границы дозволенного. Приходилось постоянно себя одергивать: вовсе Франзен на Достоевского не похож, ни по стилю, ни по сеттингу, да даже если бы и похож – никто не выписывал русской литературе привилегированного права на богоискательство. «Перекрестки» – сильная семейная сага, близкая к тому, что принято называть большим американским романом. Но мои впечатления очень похожи на любимое: «Я вырос в Дублине. Если бы я вырос на ферме, мне бы в Брюгге понравилось. Но не сложилось», – даже при том, что я отчетливо понимаю, как мелочно и отговорочно это звучит.
Достоевский в каждом своем герое видит свет, сочувствует каждому, как родному, каким бы противным тот ни был. Франзен на своих, в целом как будто сильно более приятных героев даже в самые тяжелые их моменты сморит отстраненно, немного снисходительно – ну вот примерно как я, когда, говоря о его книге, вспоминаю про Дублин и Брюгге. Как будто он в каждый момент понимает, что можно было бы в такой ситуации поступить поумнее (и как именно), но human nature, you know. В такой тональности экзистенциальные вопросы девальвируются до сугубо бытовых, а с трудом обретенный Бог выглядит аналогом подорожникового листа: приложи, где болит, может, станет полегче. И не то что бы Франзен был мне что-то должен, тем более такую сложную и неоднозначную вещь как духоподъемность, но – «не сложилось».
📗
Ему следовало проявить выдержку, но в неудачные дни у него не получалось не делать того, о чем он впоследствии жалел. Он словно бы делал это именно потому, что впоследствии пожалеет.
#БеспорядчнаяРецензия
P.S. Я писала этот текст в электричке, и на полпути ко мне подсели две преклонных лет дамы, которые обсуждали, помимо дачи и котиков, что для воцерковленного человека вполне очевидна повсеместность божественного присутствия и проявление его воли в каждом, даже самом незначительном событии. Вот вам и неисповедимость, например.