Давно мне не было так тяжело. Не сказать, конечно, что я ехала с семейством Джоудов через всю Америку в полуразвалившемся грузовике, спала вповалку в продуваемой брезентовой палатке, ела что придется когда придется и тяжело работала, когда удавалось найти работу, но что-то в этом духе. Стейнбек – очень эмпатичный писатель: он остро переживает за своих героев, поэтому, несмотря на весьма строгий, как будто даже суховатый стиль, тяжело не проникнуться их историями. Я отчетливо помню, как волновалась за Ленни и Джорджа в без преувеличения гениальном «О мышах и людях»; я ехала с дачи на электричке и, кажется, под конец все-таки начала подвывать от раздирающего ощущения несправедливости происходящего. Переживала нервные и неверные решения Адама Траска из «К востоку от рая» как свои; иронически и немного свысока похохатывала с Итаном Хоули из «Зимы тревоги нашей» над трагическим обнищанием мира – духовным, конечно, не физическим.
«Гроздья гнева» – первый большой роман Стейнбека, но умение вынуть душу и, как ни в чем не бывало, вернуть ее обратно было у него уже тогда. История великого переселения американского народа на примере отдельно взятой семьи написана почти хроникально: что произошло, почему произошло, как так вышло, что Джоудам ничего не оставалось, кроме как собрать нехитрые пожитки и отправиться на запад в поисках лучшей доли, как они ехали – от одной точки на карте до другой, и кого встречали на пути. Но как же мучительно быть умнее героев и каждый момент их странствия понимать, что никакой лучшей доли им не найти, что их мечтам – таким скромным и незатейливым: беленький домик, пара акров земли, на которой можно работать, чтобы ни в чем не нуждаться, – не сбыться ни на западе, ни на востоке.
Вечный, любимейший американский образ дороги, путешествия не просто из точки А в точку Б, но вглубь себя, к какому-то новому смыслу, безжалостно вывернут наизнанку: никакой награды в конце не будет, ни физической, ни метафизической. В «Гроздьях гнева» шоссе № 66 – это путь из ниоткуда в никуда. От некогда родной земли, из которой корни приходится вырывать с кровью, до совсем чуждой земли, предательской и преданной, которая могла бы дать жизнь и пропитание тысячам человек, но вместо этого гниет сама и гноит их. От жесточайшей убийственной засухи до не менее убийственного потопа, который смывает последние надежды на нормальную жизнь.
Можно было бы погрузиться в пучину отчаяния и там ждать, возможно, впустую, когда созреют уже наконец гроздья гнева, но у Стейнбека надежда есть всегда, и надежда эта – на людей. Фу, как банально? Ну да. Но если эти люди готовы отдать постороннему последний – буквально! – кусок хлеба и даже больше просто потому, что именно сейчас ему нужнее, мир как-то продолжит крутиться, со скрипом и скрежетом, как мотор дряхлого, латаного-перелатанного грузовика, но продолжит. А завтра – да мало ли, что будет завтра.
📕
Проповедовать не буду. И крестить не буду. Я буду работать в полях, в зеленых полях, буду все время с людьми. Учить их я больше не хочу. Лучше сам поучусь. Узнаю, как они любят, прислушаюсь к их словам шагам, к их разговорам, к песням. <...> И сквернословить буду, и божиться, и слушать музыку, которая есть в людской речи. Теперь я понял, что все это свято, и теперь все это будет со мной.