Очень долго хотела написать про «Сердце пармы» Алексея Иванова, но все ленилась найти повод и собрать мысли в кучку. Экранизация всегда хороший повод, тем более если она не оправдала ожиданий.

Роман волшебен и прекрасен. Описания бесконечных пермских просторов настолько хороши, что хочется купить палатку и немедленно ехать на Каму, и это при том, что к походной романтике я отношусь, мягко говоря, с недоверием, а к сопутствующим холоду, сырости и гнусу – и вовсе с отвращением. Но иначе никак не увидеть хребты древних чудовищ, выпирающие из земли неровными горными кручами, или сосны, переговаривающиеся с небом и подпирающие Млечный путь.

«Сердце пармы» начиналось именно с краеведения и мифологии, но «случайно» выросло в эпос, который безуспешно пытаются создать официальные идеологи, в живой и невероятно интересный исторический мир, из которого вполне можно растить патриотизм в лучшем смысле этого слова. Щедро оплетая скудные летописные факты местным фольклором и собственными выдумками, Иванов делает их ближе и понятнее. Непонятный язык, шаманы, камлания, ритуальная береза и боевые лоси отлично сочетаются с непрофессиональным пониманием отдаленной истории как чего-то почти сказочного, полного неопределенности и, соответственно, загадок. Вполне реальные герои романа «давно ушли в прошлое и по пояс погрузились в сказки и былины», и, глядя на них именно как на героев былинных, Иванов совсем не дидактично показывает, как из отдельных судеб мучительно и больно строилось единое государство.

Роман показывает централизацию с непривычного ракурса: не со стороны торжествующей, победительной Москвы, которая, аккумулируя материальные и нематериальные ресурсы, подминает под себя все более отдаленные культурно и дистанционно территории, а со стороны затерянного в приуральских лесах Великопермского княжества. От лица местного князя Михаила, прекрасного пермского гамлета, которому выпало восстанавливать разорванную связь времен. Православный русский, он родился в парме, насквозь пропитан местными верованиями и привык общаться с местными жителями – очень разными, но для Москвы одинаково «дикими». Книжный Михаил – человек будущего, толком непонятный ни русским, ни местным: он выбирает «быть» и мучительно от этого страдает, предпочитает дипломатию, но топит всю парму в крови, любит и ценит древние традиции, но понимает, что подчиниться Москве все-таки придется.

Иванов пишет о неизбежности централизации, которая несет цивилизацию и прочие продвинутые блага, и было бы так соблазнительно показать слабость и инертность всякой местной и хоть сколько-нибудь самобытной власти против мудрого руководства центра, особенно когда снимаешь на государственные деньги. Поразительно, но в фильме этого нет. Симпатии режиссера Мегердичева однозначно остались на стороне Михаила, а мельком показывающийся ближе к финалу великий князь Иоанн Васильевич Бондарчук выглядит если и не совсем мерзко, то уж точно ни разу не великолепно.