И снова про горе, ресурсы и взрослую депрессивную позицию Часть 1.

«Ну, хорошо, выведешь ты клиента во взрослую депрессивную позицию, а дальше-то что будешь делать? На что опирать будем?» - я услышала эти слова от своего супервизора в первый год своей работы — и хорошо, очень хорошо запомнила. Быть может потому, что мозг они мне взорвали не на шутку — я тогда что такое «депрессивная позиция» обычная-то не знала. Мелани Кляйн? Какая Мелани Кляйн, что это, кто это, зачем это?

А сейчас вспоминаю это и радуюсь. Я оооочень не люблю классический психоанализ, более того, уверена — и не я одна, что для работы с погранично организованным клиентом и психологической травмой он категорически не подходит. Но из него выросла теория объектных отношений и много чего другого хорошего, все классические психологические защиты, которыми мы оперируем, понятие переноса-контрпереноса мы берем из него, «Психоаналитическую диагностику» Нэнси Мак-Вильямс рекомендовали как настольную книгу примерно везде где я училась, ну и в целом, в целом...
Тогда я училась психодраме. Тогда речь шла о сильно травмированном клиенте с... а, впрочем, неважно.
Важно, что из этого замечания выросли для меня тогда три очень важные идеи.

Первая — тут стоит все-таки оттолкнуться от того, что эта самая «депрессивная позиция» из себя представляет. Это этап развития младенца — примерно в районе двух лет, с года до трех она формируется — когда ребенок обнаруживает для себя что его мать (или другой заботящийся о нем взрослый) - и плох, и хорош одновременно, обладает собственной, независимой от младенца волей, и вообще — отдельный от него человек, далеко не всегда бегущий младенчику на помощь (роняя тапки размазывать по стенке суп), а то еще и грозный, ругающийся, усталый, страдающий.

Предполагается что до года-двух психика ребенка не обладает достаточными интегративными способностями чтобы собрать ухаживающего взрослого в единый объект, а воспринимает его расщепленно, как отдельно хороший и отдельно плохой, в зависимости от того хорошо или плохо младенчику в моменте.,

И задача этого возраста — интегрировать эту двойственность, эту амбивалентность взрослого рядом с собой, принять, что он и «хорош», и «плох» одновременно, что он — целостен. Принять, что он, этот взрослый — отделен от тебя, а не является, в буквальном смысле, как это верно для младенцев-грудничков, — твоим продолжением, ручками-ножками, покорным исполнителем твоей воли. В общем, и правда, депрессивненькая картинка. Мир тебе непокорен, ты зависишь от благосклонности другого человека, и вообще ты тут не пуп вселенной, ну а насколько заботлив и насколько хорошо может на тебя откликаться твой персональный взрослый — в принципе лотерея, уже хорошо, если кормит-поит-одевает, особо не бьет и как-то что-то делает, что б ты жил лучше, чем пришлось ему.
При этом — если этот этап проходится благополучно — восприятие мира становится реалистичнее, способы к нему творчески адаптироваться — богаче и разнообразнее, ребенок отходит от примитивных защит и формирует более сложные. Ребенок взрослеет — и это неизбежно связано с переживанием горя и утраты.

И вот тут первая важная для меня идея. Не все младенчики оказываются способны до конца и безпроблемно пройти этот возрастной кризис. Чем амбивалентнее их родители (среда) — тем сложнее собрать их воедино, в одного человека, тем более, что тут вмешивается еще один мощнейший конфликт. Мы запрограммированы любить своих родителей, искать у них защиты, к ним бежать за помощью. Избегать опасности, бить-бежать-замирать в случае ее возникновения. Что, если основной источник опасности — наш собственный родитель? Куда нам бежать, если нас бъет или насилует собственный отец? Собрать вот это воедино, интегрировать и прогоревать детская психика точно не в состоянии.
#интеграция #заметкинаполях #особенностиработы