Мама маленького мальчика

Я — мама маленького мальчика. Вадиму 3 с небольшим года, он чудесный парень, веселый, открытый, добрый и очень умный. А еще у него речевая апраксия, которую я сейчас пытаюсь скорректировать с нейропсихологом и запустить, наконец, речь, он гиперактивен, и у него кризис трех лет. А еще первый год его жизни пришелся на начало войны, эмиграцию и абсолютно выбитую из колеи меня и кучу моих потрясений. Я это не выбирала, он это не выбирал, так случилось. Вадим — объективно сложный ребенок.

И я регулярно сижу на люстре, ору чаечкой и гажу с потолка. И на собственной шкуре познаю дуальность отношений матери и ребенка. И я в этом месте никакой не психолог, не травмотерапевт, а порой очень вымотанная женщина, которая хочет в норку и винца с валерьянкой. И страдать на тему, что «у всех — дети как дети, а у меня?». Мне сложно. Со всей моей тщательно выстроенной системой поддержки, няней, монтессори-садиком, нейропсихологом — мне сложно.

И в этом месте я очень начинаю понимать свою мать. Понимать, как сильно она меня любила, как много сделала для меня... и понимать, почему мне самой понадобились годы терапии. Вадим очень похож на меня, с той разницей что я доношенная (он - нет) и у меня не было речевых проблем в его возрасте. Мама была мамой-одиночкой. У мамы не было няни и психолога. У мамы была гиперактивная дочь и 90е. Она справлялась как могла, как умела — и часто просто не справлялась. Все это оставило следы, глубокие шрамы. Хотела ли она иначе? Да. Могла ли? Нет. Как и я.

Вот этот мой живой ребенок, не из учебников по психологии, одна штука, одна блин, не два, не четверо, со всей мощи гиперактивного трехлетки пытается понять кто он, что он и где у него границы... и пытается понять это об меня. Врезаясь для этого в мои границы со всей своей немаленькой, так-то, силой. Как это мы не пойдем в магазин за печеньками после садика? Ннна тебе мать истерику, вопли и безудержные рыдания, топание ножками, побивание стенок лифта кулачками! Плевать, в общем-то, что когда дойдем домой, разденемся, ляжем в кроватку — мама и так даст печеньку и сок, чтоб спалось крепче. И мама об этом сообщила заранее.

Как это одеваться на улицу? Мама, догони, это же такая интересная игра носиться от матери по квартире с голой жопой, хихикать, уворачиваться, залезать под столы и под кровать, будучи пойманным, крутиться юлой, а потом, в самый ответственный момент застегивания пуговок на рубашке, подогнуть ножки и повиснуть на маминой больной спине всей своей немаленькой и тяжелой тушкой.

Стоит моргнуть — и мой ребенок лезет в розетку, обнимает злобно щерящегося бродячего кобеля, прыгает в бассейн в одном нарукавнике или с веселым визгом убегает безо всяких нарукавников по кромке бассейна от тебя куда подальше. Разрисовывает фломастерами стены съемной квартиры. Забирается на подоконник. Делает ровно то, что ты ему запрещаешь, не забывая поглядывать на тебя хитрыми глазами и сверяться — как, мам, ты видишь, видишь? А что ты будешь делать? А сколько еще раз это можно сделать, пока ты не сорвешься и не заорешь? Не, за ручку через дорогу не пойду, я сам! Пришить его к одному месту хотя бы на 15 минут можно только телефоном с ютубом и мультиками, но мне, почему бы это, не очень нравится этот вариант. В противном случае Вадим — это 122 оборота упрямства, любопытства и непослушания в минуту, при этом с зачаточной речью и невозможностью словами объяснить, что с ним происходит.

В каком состоянии нахожусь я, как сильно я устала, спешу, что у меня самой болит - его не волнует. Еще рано.

И да, у меня сложный парень, но не самый сложный, он у меня один, а я с ним не одна, я, то что называется, ресурсный родитель. И все-таки мне нужна с ним помощь, она есть у меня... И то... ору чаечкой.

И вот на собственном опыте открываются мне пучины материнского бессилия, нутряного ужаса потерять, фоновой вины и все ширящегося разрыва между тем, какой матерью я представляла себя себе — и той, какая я есть на самом деле. Да, мне здесь не так сложно как могло бы быть, но мне сложно. Бэм-с, реальностью по лбу.
⬇️