🕋 Тропой памяти: что хадж рассказал о России (часть 2)

Начало здесь.

Витрина «советского хаджа»

Советский период — почти гротескный пример того, как религиозная практика стала декорацией для дипломатии. Формально СССР был атеистическим государством. Но в годы войны и после нее власть начала использовать ограниченные контакты с верующими как доказательство свободы совести. Кстати, это распространяется на все конфессии.

Ключевой эпизод — хадж 1944 года. Небольшой группе богословов разрешили поехать, чтобы показать: посмотрите, мусульмане в СССР свободны. Группу возглавил проверенный Эшон Бабахан. С 1944 по 1965 год хадж смогли совершить всего 256 советских граждан, а позже ежегодные группы редко превышали 20–25 человек.

Так государство создало витринный образ свободы веры. Государство не возвращало массовый хадж — оно создавало крошечную группу «правильных» мусульман, которые должны были транслировать нужный образ в исламском мире. Паломники выступали одновременно верующими, дипломатами и рупорами официальной пропаганды. Исследования по советскому исламу подчеркивают: муфтияты были управляемым представительством, за которым стояли неофициальные сети — семейные, суфийские, локальные.

После распада: возвращение и тревога

Когда СССР рухнул, хадж в переносном смысле рванул вверх. В 1990 году в Мекку съездили около полутора тысяч советских мусульман — больше, чем за весь послевоенный период. В Дагестане число паломников подскочило с 365 человек в 1990-м до 13 тысяч в 1998-м. Это стало религиозным возвращением, экономическим рынком и зоной пристального внимания силовиков.

В политике памяти этот момент — настоящий разрыв. Советский нарратив о малочисленном и контролируемом исламе столкнулся с реальной массовой религиозностью. Для мусульман хадж стал символом возвращения к прерванной традиции. Для государства — сигналом, что старая административная рамка трещит по швам.

Хадж был разрешен, институционализирован, стал сопровождается властями и духовными управлениями, но осталось пространством контроля. С 2002 года действует Совет по хаджу при федеральной Комиссии по религиозным объединениям, с 2003-го — Российская Хадж-миссия. В организации участвуют госструктуры, муфтияты, туроператоры, врачи и переводчики. И именно здесь хадж вписывается в широкую рамку «традиционного ислама». Закон 1997 года «О свободе совести» признает особую роль православия, но одновременно уважает ислам, буддизм, иудаизм как часть исторического наследия России. Это обеспечило символическую основу для памяти о России как о многоконфессиональной цивилизации, где ислам считается совершенно «своим» — при условии, что он встроен в государственные институты.

Татарстан и Болгар: ислам как наследие

Самая разработанная линия политики памяти об исламе связана вовсе не с хаджем, а с Волго-Уральским регионом. Юбилей 1100-летия принятия ислама Волжской Булгарией в 2022 году получил федеральный статус, оргкомитет возглавил Марат Хуснуллин. В официальных итогах говорилось, что юбилей укрепил межрелигиозный мир, сплотил умму и повысил авторитет России в исламском мире.

Это классическая политика памяти. Ислам здесь — древний и легитимный компонент российской истории. Волжская Булгария — точка происхождения «российского ислама», Болгар — сакральная география, а юбилей — инструмент, соединяющий внутреннюю идентичность с внешней политикой. Исследователи (Аллен Франк, Маттео Бенусси) показывают двойной процесс: ислам получает видимость и легитимность как наследие, но «избыточная» повседневная религиозность часто вызывает настороженность.

К слову. Современный хадж как объект политики памяти изучен слабее, чем имперский хадж или булгарское наследие. Историография отличная, исследований по исламской памяти немало, но прямой связки «хадж сегодня — память — российская идентичность — внешняя политика» пока не хватает. Кто возьмется? Кто объявит монополию на этот пласт исследований?

@inmemorych