В тг-канале «Ъ» опубликован материал о том, как как россияне ездили в хадж: с XVIII века до наших дней. Странно для меня, но под постом дизлайки победили. Почему в России так много мусульман, а неформального диалога между представителями религий нет? Разбираемся.
Материал «Коммерсанта» о хадже интересен не столько религиозными деталями, сколько неожиданным ракурсом: паломничество в Мекку показано как зеркало государственного управления. Авторы проводят длинную дугу времени: от запрета Александра I для кавказских мусульман (1822 год) до позднеимперских консульских маршрутов, от советского фильтра «лояльных» паломников до современной системы квот. Кстати, в 2025 и 2026 годах квота для россиян составит 25 тысяч человек, причем самую большую группу традиционно отправляет Дагестан, а всего в паломничестве задействованы мусульмане из 79 регионов.
Сразу оговорюсь, что главное здесь далеко не цифры. Хадж занимает в российской политике памяти пограничное, почти парадоксальное место. Он редко становится центральным сюжетом вроде Великой Отечественной войны или имперской государственности
Когда подданный становится паломником
В империи к хаджу относились амбивалентно. С одной стороны — религиозный долг и право исповедовать свою веру. С другой — поездка в Мекку буквально выталкивала подданного в османское пространство, где его ждали не только святыни, но и антиколониальные настроения (адептам отрицания колониализма в России — салют!). Поэтому хадж превращался в вопрос безопасности и границы.
«Ъ» напоминает занятный эпизод. В 1822 году Александр I по настоянию Ермолова запретил кавказцам паломничество, опасаясь османского влияния. Запрет продержался всего четыре года — его просто невозможно было исполнять. А к концу XIX века все поменялось: власть начала строить консульскую, карантинную и транспортную инфраструктуру, чтобы не запрещать, а сопровождать, учитывать и хоть как-то контролировать поток.
На сцену выходит политика памяти. Империя постепенно лепила образ покровителя всех конфессий. Ислам вписывали в порядок через Екатерину II, Оренбургское магометанское духовное собрание и систему муфтиятов. Сегодня эта история часто интерпретируется как доказательство многоконфессиональности России. Но память коварна: конфликт подчинения и контроля превращается в рассказ о государственном попечении и «традиционном исламе».
Академически эту линию лучше всех разработала Эйлин Кейн в книге «Русский хадж: империя и паломничество в Мекку». Рекомендую. Ее тезис: Россия в позднеимперский период стала важным узлом хаджа, пытаясь не столько ограничить паломничество, сколько использовать его как инструмент политики. А Даниэль Брауэр в статье «Русские дороги в Мекку» показывает, что ислам в империи получил защищенное, но политически уязвимое место — на него смотрели одновременно с терпимостью и подозрением.
Что изменилось сегодня? Читайте во второй части того, что я написала.
@inmemorych