Смешной случай: переписка Жижека с отечественным чиновником.

Во-первых, интересно, есть ли у чиновника фрилансер-философ для, так сказать, помощи в ведении подобного рода корреспонденции, и, если да, что это за карьерная траектория такая. В целом, в фантастическом сценарии современно-утопического недо-Каллиполиса у всех госуправленцев есть философы, которые решают идеологические разногласия в пылу бурной философской переписки — то есть по письму в месяц в лучшем случае (что, честно говоря, было бы предпочтительнее некоторых других попыток разрешения идеологических конфликтов). Государство решает внутренние проблемы, философы годами гавкаются про Канта — замечательно же. (Иронически к ответу чиновника, вне зависимости от его авторства, не отношусь — интересно, что он вообще решил ответить «какому-то философу Жижеку» в комментах на Сабстаке).

Во-вторых, Жижек в своем посте решил ответить не только чиновнику, но, в свою очередь «какому-то активисту Метелкину» — мол, оба вы, конечно, философски слабо подкованы, один я стою красивый и умный. Ну да чего еще ждать от Жижека — главное же, чтобы ни в какой истаблишмент случаем не записали.

В-третьих, содержательно этот разговор имеет отношение к Канту примерно такое же, как если бы они в переулке друг друга отлупили томиками «Критики чистого разума» (книжка довольно толстенькая). Кто победил — того и Кант.

Но он отражает куда более, как мне кажется, глубокий разрыв: есть у нас какое-то такое ощущение, скажем, что отечественный госуправленец по определению говорит на другом языке, чем, например, левый европейский философ-диалектик, и в этом проблема, они не могут друг друга понять на уровне языка. Слова, которые мы используем, чтобы описывать мир, — и есть этот мир, и все такое прочее, вот и получается, что есть умные, есть красивые, есть злые, есть неумные, и все они населяют миры, друг с другом не пересекающиеся. Но вдруг оказывается, что граница эта не такая уж строгая, и что, кстати говоря, было бы желание, а натаскаться в рассуждениях об утилитаризме, прагматизме, монополии на истину и прочей этике, в том числе кантианской, не так уж и сложно. Но даже если собеседники встречаются в этом пространстве общего языка, оказывается, что к пониманию позиций друг друга это все равно как-то не особо приближает.

Чиновник записывает Канта в представителя ценностей Просвещения, породивших технически развитый, но аморальный, рациональный, «расколдованный» мир, лишенный этических опор. Похожим образом, кстати, Канта читают и политические деятели в Китае: европейская рациональность представляется несовместимой с сообществом единой судьбы человечества; конфуцианство тоже по своему разумно, «однако никто не предполагает, что логика конфуцианских текстов поспособствовала холокосту». Кант — разумеется, просто вывеска для идеологических тезисов о современных политических ставках. При этом в споре с тем, кто первым вытаскивает из рукава аргумент о монополии на истину (а западный философ разумеется, разумеется на неё претендует!), даже Жижеку приходится занимать по определению хоть в чем-то, но более догматичную позицию, что, конечно, само по себе увлекательно.

Что чуть менее увлекательно, так это коррозия общего инструментария для интерпретации и проверки реальности. Вот, пожалуйста: они даже используют общие слова, философии, фреймворки — но это все равно не помогает им оказаться в хоть сколько-нибудь едином мире. В «герменевтике подозрения» не то чтобы нет никакого смысла, потому что все заявляют о своих намерениях открыто — ситуация сложнее; пока мы анализируем какую-то версию реальности, где-то уже создается новая, совершенно не менее «реальная». Получается какая-то искривленная «Китайская комната» на иишных стероидах: мы интерпретируем то, что выдает нам «машина по производству реальности», но это не приближает нас к пониманию того, кто и почему рисует именно такую картинку. Короче, Кант would never.