Продолжаю про ценности раздумывать. Если бы люди не испытывали регулярные кризисы ценностей, коучи стали бы не нужны. Как, впрочем, и философы! И те, и другие работают с кризисами мышления о ценностях, пусть и по-разному. Коуч работает с индивидом и его индивидуальной жизнью, философ — с системами (политическими, онтологическими, метафизическими, экзистенциальными) и связями система-индивид. Так или иначе, наше общее дело — различать важное и неважное. Но и дружатся эти подходы тоже хорошо (ну еще бы, психология — это философия, duh).

Ценностный кризис зачастую проявляется в том, что мне сложно отличить свое от чужого: что я думаю на самом деле, а не что я привык думать, научился думать, подсмотрел, как думать правильно. Это не проблема знания как такового — я могу знать очень много всего о мире, но очень мало знать о себе в мире. Это проблема различения.

Различения чего с чем? Например:

«Я не знаю, что для меня ценно». Ценности не даются нам как факты о мире — их нельзя вычитать в книге, составить объективный список. Ценности проявляются через наш жизненный опыт, lived experience. Аристотель называл такое «практическое знание» фронезис — знание не теоретическое, а такое, которое помогает понять, как именно мне стоит поступить именно здесь и сейчас. Это наше представление о том, что для моей хорошей жизни является благим, а что — не слишком, навык различать конкретное. Его можно исследовать, например, через аффекты: что вызывает у меня зависть, возмущение, гнев, восхищение, облегчение? Что цепляет, задевает меня сильнее всего, особенно в других? Где-то здесь скрываются наши истинные мотивации — например, гнев во мне может вызывать нарушение какой-то моей ценности.

«Я не знаю, где я, а где — другие/другое». То есть: не могу отличить свои ценности от чужих, которые воспринимаются как объективные. Появляется безличный голос «так принято», «так надо», «так правильно», который маскируется под собственный. Сартр называл это «дурной верой»: свобода — это страшно, обреченность быть свободным — еще страшнее, поэтому лучше я обману себя и буду верить в то, что никакой свободы нет. Где я сдаю ответственность в руки анонимного «все так делают», «нельзя было поступить иначе», «это правильно»? Где-то здесь скрывается наш страх нести ответственность за только свои решения.

«Не могу отличить свой голос от чужого». Кьеркегор писал, что толпа — это ложь, многие — это «тиран нашей эпохи». Не потому, что мнение толпы по определению плохое или неверное; просто оно анонимно, но претендует на полный контроль. Свое и чужое необязательно враждебны по отношению друг к другу содержательно (индивидуальная я вполне могу искренне хотеть чего-то из того, что одобряется толпой), но чужой голос часто звучит как приказ, страшилка или что-то стыдящее. Свой голос больше похож на согласие, укол интереса или отклик — как я бы откликнулась на вопрос или предложение дорогого дружочка. Это не какая-то умозрительная идея — эти голоса даже в пространстве нашей головы звучат по-разному. Например, если я хотя бы недельку попробую смотреть на себя так, как смотрел бы на меня человек, которому я искренне нравлюсь и который меня искренне поддерживает, что бы изменилось?

В конечном итоге ценности проявляются через выбор, через поступки и различения уже на практическом уровне: что я могу сделать ради того, что мне важно? чем я могу поступиться, пожертвовать ради того, что мне важно? что мои поступки за последние несколько дней говорят о том, что для меня важно? если бы муха на стене (тм) отвлеченно наблюдала за мной в течение суток, что бы она потом рассказала подружкам — что для этого странненького человека важнее всего, вокруг чего организована его жизнь?

И все такое прочее.

(Кстати, с недавних пор есть местечки на коучинг, упоминания Кьеркегора необязательны, но возможны).