У Юка Хуэя в «Пост-Европе»:
Экономика, основанная на эксплуатации влечения, становится экономикой дезиндивидуации: индивид утрачивает способность к индивидуации как в отношении себя, так и в отношении других. (1) Иначе говоря, индивид разучивается любить себя и, следовательно, теряет способность любить других. <...>
Если постъевропейская философия возможна, то она должна будет противостоять американскому консьюмеризму, который в то же время является индивидуализмом par excellence, и предложить другую либидинальную, культурную и политическую экономию. Возможно, именно в этом и заключается главная слабость Европы после Второй мировой войны: Европа не смогла противостоять рыночной экономике и консьюмеризму — тому самому американизму, который описывал Хайдеггер. Поэтому новая модель индивидуации, к которой призывает Стиглер, должна преодолеть не только индивидуализм, но и построенную на нем либеральную демократию. Сегодня мы видим, как права личности, основа гражданственности, становятся жертвой консьюмеризма и популизма. Рыночное развитие технологий расширяет возможности индивида, предоставляя ему инструменты для выстраивания вроде бы постоянно расширяющейся, но на самом деле замкнутой вселенной. Современное общество характеризуется атомизацией, которая лишь усиливается и укрепляется цифровой инфраструктурой социальных сетей и персонализацией. (2) Если вернуться к теоретическому базису и модели современных социальных сетей, то нетрудно заметить, что они строятся на концепции атомизированного общества: каждый индивид рассматривается как социальный атом, а общество — как совокупность таких атомов, опосредованная социальными связями. Индустриальная модель социальных сетей укрепляет эту индивидуалистическую модель современного общества, а также присущий ей индивидуализм.
Что получается?
Из тезиса (1): что на уровне личном, что на уровне политическом мы разучились любить самих себя (демофобия, поиск внутренних врагов, покаянные нарративы за имперские, военные, колониальные грехи прошлого, требование постоянной самокритики по идентитарному принципу, — ты всегда несовершенен, всегда незакончен, всегда где-то изначально, по праву рождения уже ущербен и достоин осуждения, особенно если мало стараешься себя исправить в соответствии с каким-то внешним идеалом). Но если ты не любишь себя — ты неспособен полюбить других: они должны оказаться хоть в чем-то тебя хуже, не может же быть, чтобы ты один был самый плохой. Смотреть на себя — больно и невыносимо, давайте покритикуем других или научим их жить, а если будут сопротивляться, то сами виноваты. Таков принцип лежит в основе внутренней политики — это форма отношения к самому себе.
Из тезиса (2): чувство бесконечного расширения во все стороны, которое на самом деле не происходит — происходит, напротив, только еще более устойчивое затвердевание в ракушке своего «атома», вокруг которого, якобы, строится и расширяется целая вселенная. Но этой вселенной не существует — вселенная предполагает населенность, предполагает наличие других живых существ, но такая вселенная пуста содержательно и переполнена фантомами, эхом из других таких же, клаустрофобных вселенных. Здесь нет никакой реальности — только бесконечный коридор отражений, преломлений и проекций «атома». Соцсети и медийные ленты дают ощущение, что я куда больше знаю о мире, чем в любой другой исторический момент — но на деле это просто созданный мной самим и лично для меня мираж. Такой принцип лежит в основе внешней политики — это то, что определяет отношение к окружающему миру.
В результате? В индивидуальной жизни — причины конфликтов с собой, другими и окружающим миром, в политической жизни — тот самый реализм, который правит бал в международных отношениях.