Викторианская редукция всей философии до двух категорий «материализм» и «идеализм» в СССР, который и сам произошёл из духа и теорий той эпохи, пришлась весьма кстати, и даже была там возведена на пьедестал «основного вопроса философии». Мейнстримный взгляд высказывал, например, В. Ф. Асмус (1976), уверявший, что «развитие древнегреческой философии было историей борьбы между материализмом и идеализмом».

А что же, могут тут спросить, разве не задавались уже древнейшие вопросом о том, что было раньше, курица или яйцо? Да, но есть нюанс — всё дело в том, что вопрос этот вообще не является философским, о нём упоминает Плутарх в числе самых несерьёзных, которые интересно обсудить на симпосие в лёгком подпитии. Настоящему же умствованию там не место; как он пишет, ему «часто приходилось сказать тем, кто навязывает симпосиям софистические ухищрения: „Дружище, причем здесь Дионис?“», ведь «[вдаваться в запутанные словопрения — и] некрасиво и не подобает симпосию».

При этом критерий, по которым мыслителей втискивали в два эти прокрустова ложа, как правило взят не из собственно философии, но основывается на том, как соответствующие понятия воспринимают обыватели. В обиходе философский материалист — это тот, кто активно прибегает к логике и научному методу, тогда как философский идеалист держится от них подальше. Из чего выходит, что последний попросту более глуп и недалёк, нежели первый. Что, собственно, и подразумевалось, отчего в СССР «материализм» выгодно выделялся как единственно правильное мировоззрение.

Асмус, например, именно по такому критерию относит «досократиков» к материалистам, поскольку, мол, они больше учёные. Затем, продолжает он, «в лице Сократа и особенно Платона здесь складывается учение философского идеализма, который сознательно и непримиримо противопоставляет себя предшествующему … материализму».

К последнему более всех, как полагали в СССР, относятся Демокрит, а также Эпикур; учитывая всё сказанное, а также тот факт, что буквально единственное полноценное рассуждение на тему Античности, которое вышло из-под пера Маркса, была его докторская диссертация на тему как раз этих двоих, казалось бы, у марксистов есть все причины ставить их выше всех прочих философов. Формально так и было, но в действительности у того же Асмуса мы видим к ним лишь небольшой интерес, обозревает он их по самому остаточному принципу, ничем особо не выделяя, тогда как основное внимание уделяет всё тому же «идеалисту» Платону, которого, казалось бы, обязан презирать.

Впрочем, в действительности никаким «идеалистом» Платон, разумеется, не являлся. Вне зависимости от того, как мы понимаем идеализм, бывающий эпистемологическим или метафизическим, вне марксизма в философии так будет называться мировоззрение, так или иначе убеждённое, что познаваемые объекты или даже вообще любое бытие есть лишь субъективное восприятие познающего, продукт его мышления. Соответственно, сюда относится в первую очередь всяческий скептицизм, отрицающий возможность безусловно достоверного знания, считающий всякий его пример весьма условной интерпретацией.

Платон, как известно, считал ровно противоположным образом, веря, что реальность без сомнения существует объективно и при должном усердии может быть познаваема как есть. Такой взгляд принято называть отнюдь не идеализмом, но совсем наоборот: он носит название философского реализма.

Так выходит мало того, что идеализм с реализмом — это понятия весьма контринтуитивные, так ещё и наука оказывается вовсе не противоположностью первого, но крайне близкой ему, ведь и она полагает, что познаём мы лишь модель, которая конструкт разума. Идеалистами будут, таким образом, все те, кто особо склонен к гиперкритике: Ницше, новофранцузы, а также (подумать только) автор этих строк, а в Древней Греции — закоренелые скептики софисты, с которыми Сократ и Платон вечно спорили. Последний, к тому же, на известное высказывание на этот счёт Протагора возражал таким своим: «У нас мерой всех вещей будет главным образом бог, гораздо более, чем какой-либо человек, вопреки утверждению некоторых».

«Реалистичный Платон»