Речь героев у Гомера иная, нежели авторская, ему известно о том, что у персонажей может быть своя манера речи, иной словарный запас — о чём не в курсе ок. 99% авторов других произведений. Как пишет д.ф.н. А.И. Зайцев, он «характеризует своих героев не только тем, что они говорят, но и тем, как … В частности, склонность престарелого Нестора к многословию была отмечена уже в древности. Аякс, сын Теламона, говорит не так, как Диомед».

Персонажи Илиады неоднозначны, главный противник ахейцев, Гектор, вовсе не выведен абсолютным злом, его образ далёк от какого-нибудь Саурона, но настолько привлекателен, что в наши дни обыватель склонен считать героем скорее его. Он, в то же время, далёк от идеала — боится Ахилла, пытается сбежать от него.

Гомер проявляет такое отношение к религии, подобное которому ещё века два назад закончилось бы сожжением на костре — книг, а может, и самого автора. Гектор, зачастую выражающий позицию автора, у него заявляет о равнодушии к ауспициям, тому, «вправо ли птицы несутся … или налево». Над богами автор откровенно потешается: А.И. пишет, что в Илиаде повсеместны «комические и фривольные сцены с участием богов», «Гефест и Арес, Афродита и Гермес, сами Зевс и Гера выступают у Гомера в эпизодах, которые могли только позабавить слушателя».

О неуязвимости Ахилла у автора нет ни слова, напротив, Гектор полагает, что «тело его, как и всех, проницаемо острою медью». В общем, верно мнение антиковеда П. Мазона, что «не было поэмы менее религиозной, чем „Илиада“», Гомер преспокойно балуется тем, что позднее назовут «вольтеровской непочтительностью». Подобное безбожие — неизбежный период любого свободного ума, вырывающегося за рамки дозволенного, немыслимый в новоевропейской литературе вплоть до самых недавних дней, да и сейчас встречающей агрессивный отпор.

Считается появившимся только во времена модерна конфликт человека с самим собой, однако именно это характерно для греческих богов, тот же Аполлон переполнен противоречиями, это строитель и созидатель, благой целитель, пастух, покровитель полей — и в то же время разрушитель, насылатель болезней, грозный для стад оборотень, повелитель мышей и саранчи. Да и простые люди практиковали т.н. «револьверное мышление», вечно переключаясь между разными способами мыслить и себя вести, в различных «режимах» напоминая совсем разных личностей.

Войну человека с технологией некоторые воображают концентратом уже постмодерна, вот только уже Гесиод тосковал по Золотому веку, эпохе «изобилия без труда», когда ещё не изобрели земледелия, и не нужно было тяжко вкалывать, а Диоген задолго до Руссо объявил Прометея врагом человечества за то, что тот даровал ему технологию. Впрочем, зачем далеко ходить? Τέχνη изначально означало «подлость», а μηχανή — «ухищрение».

Как же грекам удалось так запросто преодолеть тот самый логоцентризм, который в древности, собственно, и изобретён, является детищем Платона? Всё дело в том, что взгляд оного на познание как изучение застывших истин, сваленных в кучу на занебесном складе, был далеко не единственным, и даже не основным, но был как раз первым признаком дегенерации, грядущего гниения, азиатизации античной культуры.

Был и иной, куда более близкий той самой греческой мысли, воспетый Гераклитом с его вечным изменением, и развитый софистами, державшихся радикального релятивизма, мало чем отличного от того, который близок структурализму. Неудивительно, ergo, сколь близко оказывается мышление древних и философия Батая, Фуко, Дерриды, Бодрийяра и проч.

Если бы Илиада была написана сегодня, сейчас, её бы без сомнений отнесли к какому-нибудь метамодернизму, она была бы в ряду передовых, экспериментальных произведений, бесконечно превосходя то великое множестве трудов, что были написаны после заката блистательной Античности — начало оказалось куда лучше продолжения, причём настолько, что стартовый, базовый уровень Европы сейчас оказался едва-едва достигнут. Как тут не согласиться с теми, кто считает, что древние всё уже знали, что мы, бестолковые потомки, попросту забыли?

⬅️⬆️ «Догоняя Гомера», 3/3