А реальным основанием для выплаты становится Соглашение между Генпрокуратурой и Росатомом. Суд, по сути, берет это частное (хоть и с госучастием) соглашение, которое должно было работать после победы прокуратуры, и превращает его в публично-правовую обязанность, имплицированную в судебный акт об истребовании.

Что это за механизм? Это не виндикация (там не платят), не реституция (сделки не признаны недействительными), не убытки (нет вины добросовестных приобретателей). Это и не чистый принудительный выкуп (не те отношения, не та процедура). Это судебная конструкция sui generis: виндикация + компенсация по аналогии с принудительным выкупом, основанная на внесудебном соглашении.

Сама по себе "выплата компенсации" в рамках виндикационного иска лишена правового основания в ГК РФ. Виндикация – это требование о возврате своей вещи, а не о возмещении ее стоимости. Компенсация возможна при реституции, но суд не признавал сделки недействительными. Она возможна как возмещение убытков, но для этого нужно доказать противоправность действий ответчиков, чего в иске не было.

Таким образом, "компенсация", предписанная судом, не укладывается ни в одну известную гражданско-правовую конструкцию. Это нечто, созданное судом ad hoc, чтобы примирить непримиримое: истребование имущества у добросовестных лиц и необходимость соблюсти хотя бы видимость справедливости.

Анатомия решения

1. Принудительный выкуп без 95%: Суд применил аналогию ст. 84.8, хотя на момент решения у государства не было >95% (этот порог достигался лишь в результате истребования оставшихся ~10.5% или 41 769 шт.). Статья 84.8 используется не как процедура, а как аналогия права для определения механизма компенсации.

2. Кто платит? Обязанность возложена на Росимущество (как представителя РФ), хотя операционно ссылаются на Соглашение с Росатомом, как единственным акционером. Это можно назвать некой формой делегирования исполнения публичной обязанности.

3. Кому платят? Суд расширил действие Соглашения: платить надо всем добросовестным гражданам, у кого истребовали акции, независимо от присоединения к Соглашению или отзыва жалоб.

4. Судьба статьи 149.3 ГК РФ: кассация не стала «рубить» норму так грубо, как первая инстанция. Она признала ее общее действие, но нашла «особые обстоятельства» (стратегическое значение, Соглашение, неравенство миноров), чтобы не применять ее в этом деле. Может ли статус нормы становится опциональным, и зависящим от стороны спора, погоды или фазы луны?

5. Легализация «понятийного» Соглашения: суд встроил частное соглашение в логику судебного акта, выступив еще и медиатором, ищущим компромисс. Ссылка на «общее благо» лишь подчеркивает квази-публичный характер этой «экспроприации с компенсацией».

6. И снова ЮГК: Две реальности Росимущества. 🎭 Этот гибридный механизм выглядит еще более странно на фоне дела ЮГК.
- СМЗ: Суд обязывает Росимущество выплатить компенсацию по аналогии с принудительным выкупом, игнорируя потенциальные бюджетные ограничения.
- ЮГК: Росимущество отказывается делать обязательную оферту, ссылаясь на Бюджетный кодекс и отсутствие механизма для этого.

Получается, Бюджетный кодекс поворачивается в зависимости от ситуации? В одном случае он не мешает платить компенсацию, в другом – мешает исполнить прямую норму закона об оферте?

Вывод

Решение кассации по СМЗ выглядит как поиск ситуативного компромисса, который породил крайне сомнительную правовую конструкцию и еще больше запутал практику. Суд создал правового кентавра – существо с головой виндикации и телом принудительного выкупа, – жизнеспособность которого в правовой системе вызывает огромные сомнения.