Это мой первый, пробный аккаунт, где изредка, словно искры, будут вспыхивать мои небольшие зарисовки...
Анон - http://t.me/voprosy?start=13936
Кидайте идеи
Post #27
97
- 💊 2
- ✍ 1
Channel Public Channel
𝙹 𝙹𝚞𝚜𝚝𝙶𝚘𝚘𝚜ᴇఌ︎𓅿
@go0secute
- Subscribers
- 12
- Photos
- 64
- Videos
- 2
- Links
- 2
Showing posts older than #28 · Back to latest
Older Posts 16 shown
Post #26
39
- ✍ 2
Post #25
26
- 👀 1
Post #24
26
4 года ролевой, смена целого поколения персонажей... Бывает
- 💊 3
- ❤ 1
Post #23
33
— Что я слишком мягкий. И что мы — волки.
Рея кивнула. Ни тени удовольствия. Только сухая фиксация: услышал, запомнил, принял. Как архивариус, который ставит штамп на конверте, не читая письма.
— Хорошо, — сказала она. — Пошли.
— Пошли, — эхом отозвался Пафка.
Они пошли дальше. Лес молчал. Только шаги — её бесшумные, его тяжёлые, как у живого.
Но он уже не был живым.
Просто оболочка шла за спиной.
Он кивал. Он работал. Он ходил. Он отвечал на вопросы.
Но глаза его погасли за сотни лет до этого.
А Рея всё говорила. Жевала его душу. Пережёвывала те же слова, те же претензии, те же факты.
Она вгрызалась в него снова и снова. Слой за слоем. Сдирала кожу слов, добиралась до фасций смыслов, рвала сухожилия убеждений, перекусывала вены надежды.
И даже не замечала, что давно жуёт пустоту.
Потому что там, внутри, уже никого не было.
Только тишина.
Только та самая тишина, которая начинается с точки.
Долгого писка, растянувшегося в прямую линию.
Конец ритма.
Смерть при жизни
— Ты так и не рассказал мне, что с ним стало, — бросила Рея в спину, когда они вышли на край леса.
Пафка не обернулся. Не ускорил шаг. Только плечи чуть напряглись — и снова обмякли.
— Нет, — сказал он. — Не рассказал.
И на этом всё сказано.
#смерть_при_жизни
Рея кивнула. Ни тени удовольствия. Только сухая фиксация: услышал, запомнил, принял. Как архивариус, который ставит штамп на конверте, не читая письма.
— Хорошо, — сказала она. — Пошли.
— Пошли, — эхом отозвался Пафка.
Они пошли дальше. Лес молчал. Только шаги — её бесшумные, его тяжёлые, как у живого.
Но он уже не был живым.
Просто оболочка шла за спиной.
Он кивал. Он работал. Он ходил. Он отвечал на вопросы.
Но глаза его погасли за сотни лет до этого.
А Рея всё говорила. Жевала его душу. Пережёвывала те же слова, те же претензии, те же факты.
Она вгрызалась в него снова и снова. Слой за слоем. Сдирала кожу слов, добиралась до фасций смыслов, рвала сухожилия убеждений, перекусывала вены надежды.
И даже не замечала, что давно жуёт пустоту.
Потому что там, внутри, уже никого не было.
Только тишина.
Только та самая тишина, которая начинается с точки.
Долгого писка, растянувшегося в прямую линию.
Конец ритма.
Смерть при жизни
— Ты так и не рассказал мне, что с ним стало, — бросила Рея в спину, когда они вышли на край леса.
Пафка не обернулся. Не ускорил шаг. Только плечи чуть напряглись — и снова обмякли.
— Нет, — сказал он. — Не рассказал.
И на этом всё сказано.
#смерть_при_жизни
- 👏 2
Post #22
27
— Правила, — Рея произнесла это слово медленно. Пробуя на вкус. Каждую букву. Как будто язык перекатывал камешки во рту. — Да. Правила. Которые ты так любишь. Которые ты придумал.
Она сделала шаг вперёд. Теперь она стояла прямо над ним. Тень её накрыла Пафку, тело мужчины, мох. Тень, которая была тяжелее, чем казалась.
— Я считаю эти правила идиотскими. Ты придумал их, потому что боишься себя. Потому что знаешь, что внутри ты — такой же, как я. Просто боишься это признать.
Пафка медленно поднялся. Колени хрустнули. В этом звуке — вся его древность. Вся его усталость, которую он носил в суставах, как мешки с песком. Он старше. Но выглядит младше. В его лице — что-то незащищённое, человеческое. Та тонкая кожа, через которую видно всё. То, что она вытравила из себя сотни лет назад. До кости. До блеска.
— Нельзя просто так кусать людей.
— А кто мне запретит? — Рея улыбнулась. На секунду. Холодно. Улыбка без тепла, как отражение луны в болоте. — Оборотни? Морфауры? Они и так недовольны. Что изменится? Твоя вакцина? Твои угрозы? Ты даже меня не можешь остановить. Что ты сделаешь им?
Она говорила это ровно, спокойно, как будто обсуждала меню ужина. Какая разница, что на тарелке — душа или говядина. Всё переварится.
— Твои приёмыши, кстати, — она скользнула взглядом по лицу брата, проверяя реакцию. Как пальцами по струне — не звучит ли фальшиво. — Как они?
Пафка молчал. Его молчание было тяжелее, чем любое слово. Он достал ампулу. Прозрачную жидкость. Вакуума внутри. Вакцина — надежда, запечатанная в стекло.
— Анна, — Рея произнесла имя так, как будто выплёвывала косточку. Маленькую, твёрдую, которая застряла между зубов. — Наоки. Ты всё возишься с ними. Тратишь время. А время, Пафка… Оно не резиновое. Даже для нас.
Особенно для нас, не сказала она. Потому что для нас оно тянется. Как жвачка. Как резина, которую пережёвывают веками, пока она не потеряет вкус. Пока не станет просто комком во рту.
— Они мои дети, — сказал Пафка тихо.
— Дети, — Рея хмыкнула. Звук, похожий на треск сухой ветки. — У них был отец. Джон. Он умер. Ты здесь при чём? Ты не отец. Ты — опекун. Сиделка. Нянька при взрослых людях, которые скоро умрут. А ты всё будешь вкалывать в них свою надежду.
Она не знала. Или не хотела знать. Граница между незнанием и отрицанием уже давно стёрлась в её голове, как монетка, которую слишком долго вертели в пальцах. Пафка не стал объяснять. Он ввёл иглу в вену мужчины. Тот не дёрнулся. Игла вошла в плоть, как в масло — без сопротивления. Без протеста.
— Я просто говорю факты, — продолжила Рея. — Ты отошел от дел. Ты занят ерундой. Ты не следишь за порядком.
— Я слежу.
— Нет. Ты делаешь вид. Ты здесь. С ним. А должен быть там, где решаются вопросы. Оборотни недовольны. Морфауры недовольны. Все недовольны. А знаешь почему?
Пафка убрал шприц. Спрятал вакцину. Его движения были механическими. Отлаженными. Как у часового механизма, у которого сломалась пружина, но шестерёнки всё равно крутятся по инерции.
— Потому что ты разрешаешь им быть недовольными, — сказала Рея. — Ты слишком мягкий. Ты позволяешь им говорить. Ты позволяешь им сомневаться. Ты позволяешь им жить, когда они должны умирать.
Она замолчала. Лес замер. Даже дятел перестал стучать. Тишина стала абсолютной. Не той, в которой что-то происходит. А той, в которой всё закончилось.
Потом она заговорила снова. Спокойно. Вязко. Как смола, которая течёт по коре, застывая намертво.
— А знаешь, что я думаю? Я думаю, что мы зря прячемся. Что мы зря притворяемся. Что этот мир — наш. Мы — вершина. А ты… ты придумал вакцину. Ты облегчаешь им жизнь. Ты помогаешь тем, кто даже не просил. Ты тратишь себя на муравьёв, Пафка. А мы — волки. Не те псины оборотни, а настоящие хищники! Или ты забыл?
Пафка смотрел на мужчину. На его грудь, которая поднималась всё реже. На его лицо — пустое, как выключенный телевизор. Экран, на котором ничего не будет. Никогда.
— Ты меня слушаешь? — спросила Рея.
— Да.
— Повтори, что я сказала.
— Ты сказала, что я отошёл от дел.
— А ещё?
— Что правила — идиотские.
— А ещё?
#смерть_при_жизни
Она сделала шаг вперёд. Теперь она стояла прямо над ним. Тень её накрыла Пафку, тело мужчины, мох. Тень, которая была тяжелее, чем казалась.
— Я считаю эти правила идиотскими. Ты придумал их, потому что боишься себя. Потому что знаешь, что внутри ты — такой же, как я. Просто боишься это признать.
Пафка медленно поднялся. Колени хрустнули. В этом звуке — вся его древность. Вся его усталость, которую он носил в суставах, как мешки с песком. Он старше. Но выглядит младше. В его лице — что-то незащищённое, человеческое. Та тонкая кожа, через которую видно всё. То, что она вытравила из себя сотни лет назад. До кости. До блеска.
— Нельзя просто так кусать людей.
— А кто мне запретит? — Рея улыбнулась. На секунду. Холодно. Улыбка без тепла, как отражение луны в болоте. — Оборотни? Морфауры? Они и так недовольны. Что изменится? Твоя вакцина? Твои угрозы? Ты даже меня не можешь остановить. Что ты сделаешь им?
Она говорила это ровно, спокойно, как будто обсуждала меню ужина. Какая разница, что на тарелке — душа или говядина. Всё переварится.
— Твои приёмыши, кстати, — она скользнула взглядом по лицу брата, проверяя реакцию. Как пальцами по струне — не звучит ли фальшиво. — Как они?
Пафка молчал. Его молчание было тяжелее, чем любое слово. Он достал ампулу. Прозрачную жидкость. Вакуума внутри. Вакцина — надежда, запечатанная в стекло.
— Анна, — Рея произнесла имя так, как будто выплёвывала косточку. Маленькую, твёрдую, которая застряла между зубов. — Наоки. Ты всё возишься с ними. Тратишь время. А время, Пафка… Оно не резиновое. Даже для нас.
Особенно для нас, не сказала она. Потому что для нас оно тянется. Как жвачка. Как резина, которую пережёвывают веками, пока она не потеряет вкус. Пока не станет просто комком во рту.
— Они мои дети, — сказал Пафка тихо.
— Дети, — Рея хмыкнула. Звук, похожий на треск сухой ветки. — У них был отец. Джон. Он умер. Ты здесь при чём? Ты не отец. Ты — опекун. Сиделка. Нянька при взрослых людях, которые скоро умрут. А ты всё будешь вкалывать в них свою надежду.
Она не знала. Или не хотела знать. Граница между незнанием и отрицанием уже давно стёрлась в её голове, как монетка, которую слишком долго вертели в пальцах. Пафка не стал объяснять. Он ввёл иглу в вену мужчины. Тот не дёрнулся. Игла вошла в плоть, как в масло — без сопротивления. Без протеста.
— Я просто говорю факты, — продолжила Рея. — Ты отошел от дел. Ты занят ерундой. Ты не следишь за порядком.
— Я слежу.
— Нет. Ты делаешь вид. Ты здесь. С ним. А должен быть там, где решаются вопросы. Оборотни недовольны. Морфауры недовольны. Все недовольны. А знаешь почему?
Пафка убрал шприц. Спрятал вакцину. Его движения были механическими. Отлаженными. Как у часового механизма, у которого сломалась пружина, но шестерёнки всё равно крутятся по инерции.
— Потому что ты разрешаешь им быть недовольными, — сказала Рея. — Ты слишком мягкий. Ты позволяешь им говорить. Ты позволяешь им сомневаться. Ты позволяешь им жить, когда они должны умирать.
Она замолчала. Лес замер. Даже дятел перестал стучать. Тишина стала абсолютной. Не той, в которой что-то происходит. А той, в которой всё закончилось.
Потом она заговорила снова. Спокойно. Вязко. Как смола, которая течёт по коре, застывая намертво.
— А знаешь, что я думаю? Я думаю, что мы зря прячемся. Что мы зря притворяемся. Что этот мир — наш. Мы — вершина. А ты… ты придумал вакцину. Ты облегчаешь им жизнь. Ты помогаешь тем, кто даже не просил. Ты тратишь себя на муравьёв, Пафка. А мы — волки. Не те псины оборотни, а настоящие хищники! Или ты забыл?
Пафка смотрел на мужчину. На его грудь, которая поднималась всё реже. На его лицо — пустое, как выключенный телевизор. Экран, на котором ничего не будет. Никогда.
— Ты меня слушаешь? — спросила Рея.
— Да.
— Повтори, что я сказала.
— Ты сказала, что я отошёл от дел.
— А ещё?
— Что правила — идиотские.
— А ещё?
#смерть_при_жизни
- 👏 2
Post #21
21
#Смерть_при_жизни
Лес молчал. Не тишиной, в которой зарождается буря, а той, которая остаётся после — когда всё уже случилось, а эхо ещё не родилось на свет, застряв где-то между знанием и его отзвуком.
Пафка стоял на коленях. Мох под ним был влажным, вбирал тепло его тела, не отдавая ничего взамен. Под его пальцами — тело. Мужчина, тридцать. Граница между живым и неживым растворилась в этом прикосновении. Глаза закатились — две белые луны на бледном, как зимнее небо, лице. Дыхание — редкое, почти исчезающее. Последние капли в перевёрнутой чашке, которая уже не ждёт ничего, кроме пустоты. На шее — две аккуратные точки. С запёкшейся кровью, уже превратившейся в корку, в сухую память о тепле, которое ушло.
Рея стояла в трёх шагах. Прислонилась к осине. Кора под её лопатками не треснула — дерево знало своё место. Руки скрещены. Поза свидетеля, не участника. Глаза — спокойные, прозрачные, как вода в проруби. Вода, под которой кто-то утонул и уже не всплывёт.
— Ты отошёл от дел, — сказала она.
Не упрёк. Констатация. Топография факта. Как погода. Как то, что сегодня будет дождь — просто потому, что небо уже не может держать эту влагу.
Пафка не поднял головы. Его пальцы скользили по шее мужчины, нащупывали пульс. Живой. Ещё живой. Слабая, едва различимая вибрация под подушечками. Как будто внутри ещё кто-то дышал, но уже собирался уходить.
— Где это случилось? — спросил он.
— Неважно.
Она оттолкнулась от дерева. Бесшумно. Абсолютно. Платье не задело ветки, хотя ветки тянулись к ней, как к солнцу — живые ткани скучали по ней, даже если она не замечала их.
— Важно, что ты здесь. С ним. А не там, где должен быть. Ты всегда был хорош в бесполезных жестах, Пафка. Ничего не изменилось.
Пафка достал фонарик. Посветил в зрачки. Ноль реакции. Только мутный блеск, как у кукольных глаз — стёкла, за которыми никого нет. Где-то там, в глубине, кто-то выключил свет и ушёл, не заперев дверь.
— Кто укусил?
— Я. А кто ещё, по-твоему? — Рея усмехнулась. Холодно. — Ты думаешь, у нас тут очередь из желающих? Я укусила. Я. Сама. Своими зубами. Ты что, собираешься читать мне нотации?
Пафка поднял голову. Посмотрел на сестру. Долго. Медленно, как поднимается тяжелая машина. В его взгляде — усталость. Не та, что проходит со сном. Та, что копится веками, как сталактиты — по капле, по капле, пока не вырастет гора внутри грудной клетки.
— Зачем?
— Затем, — Рея пожала плечом. Движение беззвучное. Лёгкое. Как будто она сбрасывает несуществующую пыль. — Он мне понравился. Этого недостаточно? Или ты хочешь, чтобы я отчитывалась перед тобой за каждый свой укус?
— Ты не отчитываешься. Ты никогда не отчитывалась.
— Именно, — её голос стал мягче. И от этого мягче — страшнее. — А ты, Пафка, отчитываешься. Всю жизнь. Перед кем? Перед мёртвыми? Перед теми, кого ты сам...
Она замолчала. Не договорила. Но взгляд скользнул по его лицу — проверяя, попала ли.
Пафка побелел. Только на секунду. Потом снова стал серым.
— Не смей, — сказал он тихо.
— Не смею? — Рея прищурилась. — А что там вспоминать? Один полуоборотень. Твой друг. Ты укусил его. Обратил. А дальше — тишина. Ты даже не говоришь, что случилось. Может, потому что нечем гордиться?
— Замолчи, — голос Пафки дрогнул. Впервые. — Ты не была там. Ты ничего не знаешь.
— А ты расскажи, — она подалась вперёд. — Расскажи своей любимой сестре. Что ты сделал с тем полукровкой? Он жив? Мёртв? Бегает где-то порченый? Или ты сам его...
— Я СКАЗАЛ — ЗАМОЛЧИ!
Он не встал. Но вся его фигура сжалась, как пружина. Глаза — уже не серые, а белые, пустые, как у того мужчины на мху. Клыки не вышли — но их отсутствие было страшнее. Значит, он сдерживался. С трудом.
Рея сделала шаг назад. Не от страха. От удивления. Она не видела его таким — никогда.
Пафка отвернулся. Всё. Взрыв кончился. Не выстрел — хрип. Он достал ампулу. Прозрачную жидкость. Вакуума внутри. Вакцина — надежда, запечатанная в стекло.
Пауза. Сосна уронила шишку. Глухой удар о мох. Звук, который не должен был быть громким, но прозвучал как выстрел в этой тишине.
— Ты нарушила правила, — сказал он. Уже спокойно. Устало.
Лес молчал. Не тишиной, в которой зарождается буря, а той, которая остаётся после — когда всё уже случилось, а эхо ещё не родилось на свет, застряв где-то между знанием и его отзвуком.
Пафка стоял на коленях. Мох под ним был влажным, вбирал тепло его тела, не отдавая ничего взамен. Под его пальцами — тело. Мужчина, тридцать. Граница между живым и неживым растворилась в этом прикосновении. Глаза закатились — две белые луны на бледном, как зимнее небо, лице. Дыхание — редкое, почти исчезающее. Последние капли в перевёрнутой чашке, которая уже не ждёт ничего, кроме пустоты. На шее — две аккуратные точки. С запёкшейся кровью, уже превратившейся в корку, в сухую память о тепле, которое ушло.
Рея стояла в трёх шагах. Прислонилась к осине. Кора под её лопатками не треснула — дерево знало своё место. Руки скрещены. Поза свидетеля, не участника. Глаза — спокойные, прозрачные, как вода в проруби. Вода, под которой кто-то утонул и уже не всплывёт.
— Ты отошёл от дел, — сказала она.
Не упрёк. Констатация. Топография факта. Как погода. Как то, что сегодня будет дождь — просто потому, что небо уже не может держать эту влагу.
Пафка не поднял головы. Его пальцы скользили по шее мужчины, нащупывали пульс. Живой. Ещё живой. Слабая, едва различимая вибрация под подушечками. Как будто внутри ещё кто-то дышал, но уже собирался уходить.
— Где это случилось? — спросил он.
— Неважно.
Она оттолкнулась от дерева. Бесшумно. Абсолютно. Платье не задело ветки, хотя ветки тянулись к ней, как к солнцу — живые ткани скучали по ней, даже если она не замечала их.
— Важно, что ты здесь. С ним. А не там, где должен быть. Ты всегда был хорош в бесполезных жестах, Пафка. Ничего не изменилось.
Пафка достал фонарик. Посветил в зрачки. Ноль реакции. Только мутный блеск, как у кукольных глаз — стёкла, за которыми никого нет. Где-то там, в глубине, кто-то выключил свет и ушёл, не заперев дверь.
— Кто укусил?
— Я. А кто ещё, по-твоему? — Рея усмехнулась. Холодно. — Ты думаешь, у нас тут очередь из желающих? Я укусила. Я. Сама. Своими зубами. Ты что, собираешься читать мне нотации?
Пафка поднял голову. Посмотрел на сестру. Долго. Медленно, как поднимается тяжелая машина. В его взгляде — усталость. Не та, что проходит со сном. Та, что копится веками, как сталактиты — по капле, по капле, пока не вырастет гора внутри грудной клетки.
— Зачем?
— Затем, — Рея пожала плечом. Движение беззвучное. Лёгкое. Как будто она сбрасывает несуществующую пыль. — Он мне понравился. Этого недостаточно? Или ты хочешь, чтобы я отчитывалась перед тобой за каждый свой укус?
— Ты не отчитываешься. Ты никогда не отчитывалась.
— Именно, — её голос стал мягче. И от этого мягче — страшнее. — А ты, Пафка, отчитываешься. Всю жизнь. Перед кем? Перед мёртвыми? Перед теми, кого ты сам...
Она замолчала. Не договорила. Но взгляд скользнул по его лицу — проверяя, попала ли.
Пафка побелел. Только на секунду. Потом снова стал серым.
— Не смей, — сказал он тихо.
— Не смею? — Рея прищурилась. — А что там вспоминать? Один полуоборотень. Твой друг. Ты укусил его. Обратил. А дальше — тишина. Ты даже не говоришь, что случилось. Может, потому что нечем гордиться?
— Замолчи, — голос Пафки дрогнул. Впервые. — Ты не была там. Ты ничего не знаешь.
— А ты расскажи, — она подалась вперёд. — Расскажи своей любимой сестре. Что ты сделал с тем полукровкой? Он жив? Мёртв? Бегает где-то порченый? Или ты сам его...
— Я СКАЗАЛ — ЗАМОЛЧИ!
Он не встал. Но вся его фигура сжалась, как пружина. Глаза — уже не серые, а белые, пустые, как у того мужчины на мху. Клыки не вышли — но их отсутствие было страшнее. Значит, он сдерживался. С трудом.
Рея сделала шаг назад. Не от страха. От удивления. Она не видела его таким — никогда.
Пафка отвернулся. Всё. Взрыв кончился. Не выстрел — хрип. Он достал ампулу. Прозрачную жидкость. Вакуума внутри. Вакцина — надежда, запечатанная в стекло.
Пауза. Сосна уронила шишку. Глухой удар о мох. Звук, который не должен был быть громким, но прозвучал как выстрел в этой тишине.
— Ты нарушила правила, — сказал он. Уже спокойно. Устало.
- 🔥 2
Post #20
22
- 💊 2
Post #19
45
https://t.me/Ahappyfaceorigenal
https://t.me/addstickers/ArahnaValtoron — Арахна
https://t.me/addstickers/AnnaGarshtajn — Анна
https://t.me/addstickers/ValtAhappyfaceorigenal — Бальтазар
https://t.me/addstickers/BabaGalyaAhappyfaceorigenal — Галина
https://t.me/addstickers/KrodasValtoron - Кродас
https://t.me/addstickers/LuniAhappyfaceorigenal — Луни
https://t.me/addstickers/NaokiGarshtajn — Наоки
https://t.me/addstickers/PafkaBluds — Пафка
https://t.me/addstickers/ReyaBluds — Рея
https://t.me/addstickers/SehdHoffmanAhappyfaceorigenal — Сэд
https://t.me/addstickers/FemidaValtoron — Фемида
https://t.me/addstickers/EHvelinKrehj — Эвелин
Telegram Tea. Оригинальный тг канал "Tea." , вся информация про видео , канал , команду и т.д
http://t.me/voprosy?start=aepph -анон чат
Бусти- https://boosty.to/arachna_purple_tea/posts/3e32932b-4d34-433f-aeda-aecbc49321b5?share=post_link https://t.me/addstickers/ArahnaValtoron — Арахна
https://t.me/addstickers/AnnaGarshtajn — Анна
https://t.me/addstickers/ValtAhappyfaceorigenal — Бальтазар
https://t.me/addstickers/BabaGalyaAhappyfaceorigenal — Галина
https://t.me/addstickers/KrodasValtoron - Кродас
https://t.me/addstickers/LuniAhappyfaceorigenal — Луни
https://t.me/addstickers/NaokiGarshtajn — Наоки
https://t.me/addstickers/PafkaBluds — Пафка
https://t.me/addstickers/ReyaBluds — Рея
https://t.me/addstickers/SehdHoffmanAhappyfaceorigenal — Сэд
https://t.me/addstickers/FemidaValtoron — Фемида
https://t.me/addstickers/EHvelinKrehj — Эвелин
Post #17
63
ПотеряТишина началась с точки.
Долгого писка, растянувшегося в прямую линию. Не сердцебиение, а конец ритма. Анна издала звук, похожий на этот писк — высокий, тонкий, оборванный. Потом её плач. Но он уже был частью нового мира, где не было Наоки. Только его тело, ставшее памятником самому себе.
Двое на входе в морг не поняли, что мешают. Их тела мягко сложились в тенях, пока Кродас шёл вперёд. Они были не преградой, а помехой, которую убрали с пути, как пустые коробки. Их тепло быстро растворилось в больничном холоде.
Воздух в морге был другим. Стерильным, выверенным. Он не пах. Он отрицал запах. А Кродас жил запахами — пылью библиотеки, дождём, паром от чашки в руках Наоки, его кожей после тренировки. Здесь был вакуум.
Тело под простынёй было ландшафтом из складок. Не человек, а топография утраты. Кродас откинул ткань.
Он ожидал увидеть разрушение. Но медицина собрала оболочку. Смерть была в совершенной неподвижности. В молчании кожи. Тело было куском мастерски обработанного материала.
И граница поплыла. Перед ним был Наоки. Тот самый. Ресницы, тень от носа на щеке. Он коснулся запястья. Кожа была холодной, той странной прохладой воска. Он ждал ответа — мурашек, хотя бы иллюзии. Ничего. Только бархатистая, безжизненная гладь.
— Почему молчишь? — его голос прозвучал грубо, по-звериному. — Я же знаю, ты можешь.
Он заговорил. Сначала тихо, потом быстрее, заполняя тишину скорлупой слов. Он рассказывал о пустяках. О том, как дождь застал их в парке. Как они с Анной спорили из-за телевизора. Он тряс его за плечо, пытаясь разбудить. Пальцы впивались в холодную плоть, оставляя белые пятна.
— Помнишь, как ты назвал меня педофилом? — вырвалось у него вдруг, без смеха. Ты тогда просто посмотрел. Серьёзно так. Твои чёрные глаза. Как смола. Я ничего не ответил. Почему я ничего не ответил? Сейчас я не могу услышать его голос...
Он ткнул пальцем в щёку. Мёртвая ткань прогнулась и вернулась в форму с пугающей пассивностью. Это было оскорблением. Насмешкой над памятью о тепле.
Он не осознавал, что делает дальше. Его руки, живые, горячие, двигались сами. Они скользили по холодному ландшафту, как будто ища выключатель, тайную кнопку, которая вернёт всё назад. Прикосновения были сообщениями отчаяния: «Ответь. Не может быть, что это конец».
Он наклонился ближе. Его дыхание, горячее и влажное, затуманило холодную кожу. Он прижался лбом ко лбу Наоки. Серые пряди его волос смешались с чёрными прядями того. Красные глаза, горящие во тьме, смотрели в закрытые веки, под которыми прятались глаза, чёрные, как бездна.
— Скажи что-нибудь, — прошептал он. — Просто скажи. Пожалуйста. Скажи ещё раз. Сделай что-нибудь! Ударь! Накричи! Оттолкни! Что-нибудь!
Он прислушивался губами. Не целовал. Слушал. Как будто звук мог родиться прямо под кожей, в мёртвых сосудах. Он чувствовал только холод. Холод, который впитывал его собственное тепло, не возвращая ничего. Это был не диалог. Это было поглощение. Его жизнь утекала в эту тишину, как вода в песок.
Он не целовал труп. Он пытался услышать в трупе эхо. Найти в этом материале — знакомые очертания, знакомый изгиб брови, линию скулы — хоть намёк на того, кто смотрел на него чёрными, живыми глазами и шутил. Он искал в геологии мёртвой плоти — след души.
И в этот миг случилось осознание. Не мысль. Ощущение.
Руки, которые держали холодные плечи, почувствовали не тело любимого. Они почувствовали вещь. Идеально сделанную, точную копию. Но вещь. Материал, который можно перемещать, который не ответит, не оттолкнёт, не обнимет.
Он оторвался. Отпрянул так резко, что чуть не упал.
Перед ним лежало доказательство. Любовь, упёршаяся в стену биологии. Он пытался вести диалог с тишиной. Требовать ответа у законов, которые не менялись миллионы лет.
И он остался один. Наедине с невыносимым, гулким одиночеством, которое теперь наполняло морг до самого потолка.
Тишина не была пустой. Теперь она была наполнена одним звуком. Не писком аппарата.
А беззвучным гулом того, что граница наконец стала абсолютной. Непреодолимой.
Этой же ночью тело из морга бесследно исчезло. Ни записей, ни следов. Только холодный стол и смятая простыня..
- ❤ 1
Post #16
47
НасилиеВсе сжалось до точек. До точек давления.
Точки: запястья. Простыня. Колени. Вес. Дыхание чужое, горячее, в лицо.
Его рот — не поцелуй. Это пломба. Герметизация. Моё дыхание, ударяясь о него, возвращается ко мне обратно горячим и спёртым. Я задыхаюсь своим же воздухом.
Пространство исчезло. Осталась физика. Давление в паскалях. Вес в килограммах. Грубая механика толчка. Во мне нет человека. Есть сопротивление материала. Мышцы — пружины, сжатые до предела. Сухожилия — тросы. Кость — каркас, который вот-вот хрустнет.
Он видит это сопротивление. Оно его злит. Я вижу, как злит. В его глазах — азарт преодоления. Я — стена. Он — таран.
Моя кожа кричит мурашками. Каждое прикосновение — не ощущение. Это сообщение: «Здесь был захват». Потом будут синяки. Сине-жёлтые карты. Пока — только белые полосы от давления, которые краснеют на глазах. Как будто стыд выходит наружу пятнами.
Я смотрю в потолок. В трещину. Я считаю ветви паутины в углу. Мой мозг отсоединился. Он там, на потолке. А здесь, внизу, только тело. Тело, которое ломают.
Тишина во мне гудит. Это не выбор. Это паралич. Горло сжато. Звуки, которые вырываются, — это звуки тела без меня. Всхлипы воздуха. Скрип пружин. Его рычание. А в моей голове — чистый, высокий звон. Белый шум катастрофы.
Поворот головы — это не жест протеста. Это рефлекс. Животный рывок, чтобы глотнуть того самого воздуха, который он у меня украл.
Боль. Но не острая. Тупой, глубокий щелчок внутри щеки. Тепло. Разливается по рту густое, солёное тепло. Знакомый вкус из детства: разбитая губа после падения.
Только теперь падение — это всё.
И вот он останавливается.
Вес отрывается. Давление спадает. Воздух врывается холодным потоком. Я не дышал. Теперь дышу. Судорожно. Как рыба.
Он у стены. Я вижу его глаза. В них — не понимание. Ужас. Ужас от того, что он увидел. От того, кого он увидел в себе.
А что он видит во мне?
Я медленно сворачиваюсь. Колени к груди. Поза эмбриона. Мир слишком большой. Надо стать меньше. Ладони на лице. Под пальцами — влажность. Слёзы? Слюна? Кровь. Всё смешалось.
Дрожь. Она начинается изнутри, из самого центра, где всё разбито, и расходится волнами. Я не могу её остановить. Это дрожит земля подо мной. После взрыва.
Потом будет дверь. Его шёпот за ней. Слова «прости», прилипшие к дереву, как мошки. Потом будут цветы, которые завянут на пороге. Потом будет душ, горячий, до кипятка, который никогда не смоет это ощущение.
А сейчас есть только кровать. И тишина, разорванная моими зубами, стучащими о друг друга. И вкус.
Вкус моей крови во рту. Его — на губах.
Мы навсегда смешались в этом металлическом привкусе. И я не знаю, как теперь разделить себя обратно.
- ❤ 3
- 👍 1
- 🥰 1
Post #15
45
#Каннибализм
Всё остановилось.
Вкус во рту Кродаса - сладкий, металлический, богатый - внезапно стал отвратительным. Он почувствовал на губах не тепло жизни, а липкую, остывающую слизь. Он увидел результат. Не акт любви, а полость. Рваную, многослойную яму в прекрасном плече, где слоями, как в геологическом разрезе, виднелись: синевато-белая плёнка фасции, обрывки тёмно-красных мышечных волокон, жёлтая пульпа жира и в глубине - обломок белой, чистой кости, увенчанный обрывком тёмно-багровой артерии.
А ниже - голова Наоки, лежащая в неестественном повороте, и взгляд, полный пустоты, устремленный куда-то мимо него, в никуда.
Осознание ударило, как обухом по черепу. Он не целовал. Не любил.
Он разбирал на части. Слой за слоем. Кожу, нервы, вены, мышцы, кость.
С глухим, животным воплем, в котором смешались ужас, отвращение и немой крик о потере, Кродас отпрянул. Он смотрел на свои руки, испачканные в том, что секунду назад было Наоки. На свою жертву, превращенную в обглоданный обрубок. На пир, обернувшийся похоронами.
И тишина комнаты звенела одним-единственным звуком. Костяным стуком падающей головы, который теперь навсегда отпечатался в его собственном черепе.
Всё остановилось.
Вкус во рту Кродаса - сладкий, металлический, богатый - внезапно стал отвратительным. Он почувствовал на губах не тепло жизни, а липкую, остывающую слизь. Он увидел результат. Не акт любви, а полость. Рваную, многослойную яму в прекрасном плече, где слоями, как в геологическом разрезе, виднелись: синевато-белая плёнка фасции, обрывки тёмно-красных мышечных волокон, жёлтая пульпа жира и в глубине - обломок белой, чистой кости, увенчанный обрывком тёмно-багровой артерии.
А ниже - голова Наоки, лежащая в неестественном повороте, и взгляд, полный пустоты, устремленный куда-то мимо него, в никуда.
Осознание ударило, как обухом по черепу. Он не целовал. Не любил.
Он разбирал на части. Слой за слоем. Кожу, нервы, вены, мышцы, кость.
С глухим, животным воплем, в котором смешались ужас, отвращение и немой крик о потере, Кродас отпрянул. Он смотрел на свои руки, испачканные в том, что секунду назад было Наоки. На свою жертву, превращенную в обглоданный обрубок. На пир, обернувшийся похоронами.
И тишина комнаты звенела одним-единственным звуком. Костяным стуком падающей головы, который теперь навсегда отпечатался в его собственном черепе.
- ❤ 1
Post #14
44
#Каннибализм
Транс был абсолютным. Граница между «я» и «другой» растворялась в жаркой смеси пота, слюны и взаимного дыхания. Кродас пил с губ Наоки звуки — стоны, вздохи, шепот своего имени. Его губы, его язык, его зубы стали единым органом восприятия, жаждавшим не просто плоти, а самой сущности этого тела под ним.
Началось с плеча. Поцелуй в место, где шея переходит в упругий бугор дельтовидной мышцы, стал глубже, настойчивее. Зубы - уже не притупленные человеческие, а острые, податливые к зову плоти - легонько, почти игриво сомкнулись на коже. Кожа. Первый барьер. Он ощутил её эластичное сопротивление, тонкую, как шёлк, текстуру под языком, запах морской соли и чего-то сугубо индивидуального, наокевского. Потом — податливость. Сладкий, едва уловимый хруст эпидермиса и дермы под давлением. Теплота хлынула ему в рот первой сладкой волной. Но это был лишь аперитив.
Мышца под кожей была другой. Волокнистой, плотной, живой. Его зубы погружались в неё, как в спелый фрукт, встречая упругое, сочное сопротивление. Он чувствовал каждое волокно, рвущееся под медленным, неумолимым давлением его челюстей. Соленый пот сменился более глубоким, внутренним вкусом - богатым, минеральным, металлическим, невероятно настоящим. Это был вкус самой жизни Наоки, запертой в этих аккуратных мышцах.
А потом - нервы. Мгновенная, вибрационная отдача. Не в нём - в теле Наоки. Тот вздрогнул всем телом, издав не стон, а короткий, перехваченный звук, где недоумение ещё боролось с наслаждением. Для Кродаса это было как коснуться оголённого провода, по которому пустили слабый ток. Острая, живая искра, сообщающая о том, что он достиг чего-то важного, какой-то священной детали тела. Это было восхитительно.
Он углубился, движимый этим открытием.
Фасции, тонкие плёнки, разделяющие мышечные пласты, рвались с легким шелковистым звуком. Сухожилия, тугие и упрямые, требовали чуть больше работы, чуть больше давления — и затем сдавались с сочным, тугим щелчком, отдаваясь в его челюсти сладкой болью. Каждый новый слой был откровением, которое он жадно чувствовал губами и языком.
И вот он — венец, источник хлынувшего ручья. Вены и артерии. Одна, побольше, лопнула под его клыком с мягким, почти нежным звуком. Теплота превратилась в поток. Густой, обволакивающий язык. Этот вкус был иным - металлическим, серьезным, как сама смерть, но смешанным со сладостью жизни, которая изливалась из него. Он пил, и это было похоже на вино. Его горло работало, глотая кусочки плоти, пропитанные этой священной влагой. Он потерял счёт времени.
Его челюсти работали в гипнотическом ритме: захват, сдавливание, отрыв, глотание. Под ними тело Наоки постепенно меняло свои ответы. Напряженные объятия ослабели. Стоны затихли, сменившись прерывистым, хрипловатым дыханием. Ритмичные движения бёдер замерли. Кродас едва заметил это, настолько он был поглощён своей работой любви. Он чувствовал, как тело под ним становится тяжелее, пластичнее, как будто из него медленно вытекала воля.
А потом его верхний клык, скользя по размягчённой, теплой массе мышц, наткнулся на что-то твердое и гладкое.
Кость. Ключица. Белая, чистая, святая скрижаль скелета.
Это была помеха. Преграда между его ртом и новой, нетронутой плотью по ту сторону. Зверь в нём, полностью взявший контроль, не раздумывал. Это был следующий логичный шаг в этом акте полного слияния, в преодолении последней преграды.
Он приноровился, нашёл угол, приложил давление…
Хруст. Не сочный, а сухой, резкий, отчетливый. Звук разрушения каркаса. Звук, не имеющий ничего общего с наслаждением.
И в тот же миг - пустота. То, что он так нежно, почти бережно придерживал левой рукой за шею и голову, вдруг лишилось внутренней опоры. Голова Наоки, с открытыми, уже остекленевшими глазами, беспомощно и нелепо дёрнулась, закатилась и с тупым, костяным стуком шлепнулась на пол.
Стук эхом отозвался в внезапно наступившей ледяной тишине.
Транс был абсолютным. Граница между «я» и «другой» растворялась в жаркой смеси пота, слюны и взаимного дыхания. Кродас пил с губ Наоки звуки — стоны, вздохи, шепот своего имени. Его губы, его язык, его зубы стали единым органом восприятия, жаждавшим не просто плоти, а самой сущности этого тела под ним.
Началось с плеча. Поцелуй в место, где шея переходит в упругий бугор дельтовидной мышцы, стал глубже, настойчивее. Зубы - уже не притупленные человеческие, а острые, податливые к зову плоти - легонько, почти игриво сомкнулись на коже. Кожа. Первый барьер. Он ощутил её эластичное сопротивление, тонкую, как шёлк, текстуру под языком, запах морской соли и чего-то сугубо индивидуального, наокевского. Потом — податливость. Сладкий, едва уловимый хруст эпидермиса и дермы под давлением. Теплота хлынула ему в рот первой сладкой волной. Но это был лишь аперитив.
Мышца под кожей была другой. Волокнистой, плотной, живой. Его зубы погружались в неё, как в спелый фрукт, встречая упругое, сочное сопротивление. Он чувствовал каждое волокно, рвущееся под медленным, неумолимым давлением его челюстей. Соленый пот сменился более глубоким, внутренним вкусом - богатым, минеральным, металлическим, невероятно настоящим. Это был вкус самой жизни Наоки, запертой в этих аккуратных мышцах.
А потом - нервы. Мгновенная, вибрационная отдача. Не в нём - в теле Наоки. Тот вздрогнул всем телом, издав не стон, а короткий, перехваченный звук, где недоумение ещё боролось с наслаждением. Для Кродаса это было как коснуться оголённого провода, по которому пустили слабый ток. Острая, живая искра, сообщающая о том, что он достиг чего-то важного, какой-то священной детали тела. Это было восхитительно.
Он углубился, движимый этим открытием.
Фасции, тонкие плёнки, разделяющие мышечные пласты, рвались с легким шелковистым звуком. Сухожилия, тугие и упрямые, требовали чуть больше работы, чуть больше давления — и затем сдавались с сочным, тугим щелчком, отдаваясь в его челюсти сладкой болью. Каждый новый слой был откровением, которое он жадно чувствовал губами и языком.
И вот он — венец, источник хлынувшего ручья. Вены и артерии. Одна, побольше, лопнула под его клыком с мягким, почти нежным звуком. Теплота превратилась в поток. Густой, обволакивающий язык. Этот вкус был иным - металлическим, серьезным, как сама смерть, но смешанным со сладостью жизни, которая изливалась из него. Он пил, и это было похоже на вино. Его горло работало, глотая кусочки плоти, пропитанные этой священной влагой. Он потерял счёт времени.
Его челюсти работали в гипнотическом ритме: захват, сдавливание, отрыв, глотание. Под ними тело Наоки постепенно меняло свои ответы. Напряженные объятия ослабели. Стоны затихли, сменившись прерывистым, хрипловатым дыханием. Ритмичные движения бёдер замерли. Кродас едва заметил это, настолько он был поглощён своей работой любви. Он чувствовал, как тело под ним становится тяжелее, пластичнее, как будто из него медленно вытекала воля.
А потом его верхний клык, скользя по размягчённой, теплой массе мышц, наткнулся на что-то твердое и гладкое.
Кость. Ключица. Белая, чистая, святая скрижаль скелета.
Это была помеха. Преграда между его ртом и новой, нетронутой плотью по ту сторону. Зверь в нём, полностью взявший контроль, не раздумывал. Это был следующий логичный шаг в этом акте полного слияния, в преодолении последней преграды.
Он приноровился, нашёл угол, приложил давление…
Хруст. Не сочный, а сухой, резкий, отчетливый. Звук разрушения каркаса. Звук, не имеющий ничего общего с наслаждением.
И в тот же миг - пустота. То, что он так нежно, почти бережно придерживал левой рукой за шею и голову, вдруг лишилось внутренней опоры. Голова Наоки, с открытыми, уже остекленевшими глазами, беспомощно и нелепо дёрнулась, закатилась и с тупым, костяным стуком шлепнулась на пол.
Стук эхом отозвался в внезапно наступившей ледяной тишине.
- ❤ 1
Post #13
27
Я так подумала... Мне нравится иногда расписывать отрывки по фандому нашего проекта... Рискну, попробую делать это чаще, может, когда-нибудь правда напишу фанфикChannel name was changed to «𝙹𝚞𝚜𝚝𝙶𝚘𝚘𝚜ᴇఌ︎𓅿»
Channel created