#Смерть_при_жизни

Лес молчал. Не тишиной, в которой зарождается буря, а той, которая остаётся после — когда всё уже случилось, а эхо ещё не родилось на свет, застряв где-то между знанием и его отзвуком.
Пафка стоял на коленях. Мох под ним был влажным, вбирал тепло его тела, не отдавая ничего взамен. Под его пальцами — тело. Мужчина, тридцать. Граница между живым и неживым растворилась в этом прикосновении. Глаза закатились — две белые луны на бледном, как зимнее небо, лице. Дыхание — редкое, почти исчезающее. Последние капли в перевёрнутой чашке, которая уже не ждёт ничего, кроме пустоты. На шее — две аккуратные точки. С запёкшейся кровью, уже превратившейся в корку, в сухую память о тепле, которое ушло.
Рея стояла в трёх шагах. Прислонилась к осине. Кора под её лопатками не треснула — дерево знало своё место. Руки скрещены. Поза свидетеля, не участника. Глаза — спокойные, прозрачные, как вода в проруби. Вода, под которой кто-то утонул и уже не всплывёт.

— Ты отошёл от дел, — сказала она.

Не упрёк. Констатация. Топография факта. Как погода. Как то, что сегодня будет дождь — просто потому, что небо уже не может держать эту влагу.
Пафка не поднял головы. Его пальцы скользили по шее мужчины, нащупывали пульс. Живой. Ещё живой. Слабая, едва различимая вибрация под подушечками. Как будто внутри ещё кто-то дышал, но уже собирался уходить.

— Где это случилось? — спросил он.

— Неважно.

Она оттолкнулась от дерева. Бесшумно. Абсолютно. Платье не задело ветки, хотя ветки тянулись к ней, как к солнцу — живые ткани скучали по ней, даже если она не замечала их.

— Важно, что ты здесь. С ним. А не там, где должен быть. Ты всегда был хорош в бесполезных жестах, Пафка. Ничего не изменилось.

Пафка достал фонарик. Посветил в зрачки. Ноль реакции. Только мутный блеск, как у кукольных глаз — стёкла, за которыми никого нет. Где-то там, в глубине, кто-то выключил свет и ушёл, не заперев дверь.

— Кто укусил?

— Я. А кто ещё, по-твоему? — Рея усмехнулась. Холодно. — Ты думаешь, у нас тут очередь из желающих? Я укусила. Я. Сама. Своими зубами. Ты что, собираешься читать мне нотации?

Пафка поднял голову. Посмотрел на сестру. Долго. Медленно, как поднимается тяжелая машина. В его взгляде — усталость. Не та, что проходит со сном. Та, что копится веками, как сталактиты — по капле, по капле, пока не вырастет гора внутри грудной клетки.

— Зачем?

— Затем, — Рея пожала плечом. Движение беззвучное. Лёгкое. Как будто она сбрасывает несуществующую пыль. — Он мне понравился. Этого недостаточно? Или ты хочешь, чтобы я отчитывалась перед тобой за каждый свой укус?

— Ты не отчитываешься. Ты никогда не отчитывалась.
— Именно, — её голос стал мягче. И от этого мягче — страшнее. — А ты, Пафка, отчитываешься. Всю жизнь. Перед кем? Перед мёртвыми? Перед теми, кого ты сам...

Она замолчала. Не договорила. Но взгляд скользнул по его лицу — проверяя, попала ли.
Пафка побелел. Только на секунду. Потом снова стал серым.

— Не смей, — сказал он тихо.

— Не смею? — Рея прищурилась. — А что там вспоминать? Один полуоборотень. Твой друг. Ты укусил его. Обратил. А дальше — тишина. Ты даже не говоришь, что случилось. Может, потому что нечем гордиться?

— Замолчи, — голос Пафки дрогнул. Впервые. — Ты не была там. Ты ничего не знаешь.

— А ты расскажи, — она подалась вперёд. — Расскажи своей любимой сестре. Что ты сделал с тем полукровкой? Он жив? Мёртв? Бегает где-то порченый? Или ты сам его...

— Я СКАЗАЛ — ЗАМОЛЧИ!

Он не встал. Но вся его фигура сжалась, как пружина. Глаза — уже не серые, а белые, пустые, как у того мужчины на мху. Клыки не вышли — но их отсутствие было страшнее. Значит, он сдерживался. С трудом.
Рея сделала шаг назад. Не от страха. От удивления. Она не видела его таким — никогда.
Пафка отвернулся. Всё. Взрыв кончился. Не выстрел — хрип. Он достал ампулу. Прозрачную жидкость. Вакуума внутри. Вакцина — надежда, запечатанная в стекло.
Пауза. Сосна уронила шишку. Глухой удар о мох. Звук, который не должен был быть громким, но прозвучал как выстрел в этой тишине.

— Ты нарушила правила, — сказал он. Уже спокойно. Устало.