— Что я слишком мягкий. И что мы — волки.

Рея кивнула. Ни тени удовольствия. Только сухая фиксация: услышал, запомнил, принял. Как архивариус, который ставит штамп на конверте, не читая письма.

— Хорошо, — сказала она. — Пошли.

— Пошли, — эхом отозвался Пафка.

Они пошли дальше. Лес молчал. Только шаги — её бесшумные, его тяжёлые, как у живого.
Но он уже не был живым.
Просто оболочка шла за спиной.
Он кивал. Он работал. Он ходил. Он отвечал на вопросы.
Но глаза его погасли за сотни лет до этого.
А Рея всё говорила. Жевала его душу. Пережёвывала те же слова, те же претензии, те же факты.
Она вгрызалась в него снова и снова. Слой за слоем. Сдирала кожу слов, добиралась до фасций смыслов, рвала сухожилия убеждений, перекусывала вены надежды.
И даже не замечала, что давно жуёт пустоту.
Потому что там, внутри, уже никого не было.
Только тишина.
Только та самая тишина, которая начинается с точки.
Долгого писка, растянувшегося в прямую линию.
Конец ритма.
Смерть при жизни

— Ты так и не рассказал мне, что с ним стало, — бросила Рея в спину, когда они вышли на край леса.

Пафка не обернулся. Не ускорил шаг. Только плечи чуть напряглись — и снова обмякли.

— Нет, — сказал он. — Не рассказал.

И на этом всё сказано.

#смерть_при_жизни