— Правила, — Рея произнесла это слово медленно. Пробуя на вкус. Каждую букву. Как будто язык перекатывал камешки во рту. — Да. Правила. Которые ты так любишь. Которые ты придумал.

Она сделала шаг вперёд. Теперь она стояла прямо над ним. Тень её накрыла Пафку, тело мужчины, мох. Тень, которая была тяжелее, чем казалась.

— Я считаю эти правила идиотскими. Ты придумал их, потому что боишься себя. Потому что знаешь, что внутри ты — такой же, как я. Просто боишься это признать.

Пафка медленно поднялся. Колени хрустнули. В этом звуке — вся его древность. Вся его усталость, которую он носил в суставах, как мешки с песком. Он старше. Но выглядит младше. В его лице — что-то незащищённое, человеческое. Та тонкая кожа, через которую видно всё. То, что она вытравила из себя сотни лет назад. До кости. До блеска.

— Нельзя просто так кусать людей.

— А кто мне запретит? — Рея улыбнулась. На секунду. Холодно. Улыбка без тепла, как отражение луны в болоте. — Оборотни? Морфауры? Они и так недовольны. Что изменится? Твоя вакцина? Твои угрозы? Ты даже меня не можешь остановить. Что ты сделаешь им?

Она говорила это ровно, спокойно, как будто обсуждала меню ужина. Какая разница, что на тарелке — душа или говядина. Всё переварится.

— Твои приёмыши, кстати, — она скользнула взглядом по лицу брата, проверяя реакцию. Как пальцами по струне — не звучит ли фальшиво. — Как они?

Пафка молчал. Его молчание было тяжелее, чем любое слово. Он достал ампулу. Прозрачную жидкость. Вакуума внутри. Вакцина — надежда, запечатанная в стекло.

— Анна, — Рея произнесла имя так, как будто выплёвывала косточку. Маленькую, твёрдую, которая застряла между зубов. — Наоки. Ты всё возишься с ними. Тратишь время. А время, Пафка… Оно не резиновое. Даже для нас.
Особенно для нас, не сказала она. Потому что для нас оно тянется. Как жвачка. Как резина, которую пережёвывают веками, пока она не потеряет вкус. Пока не станет просто комком во рту.

— Они мои дети, — сказал Пафка тихо.

— Дети, — Рея хмыкнула. Звук, похожий на треск сухой ветки. — У них был отец. Джон. Он умер. Ты здесь при чём? Ты не отец. Ты — опекун. Сиделка. Нянька при взрослых людях, которые скоро умрут. А ты всё будешь вкалывать в них свою надежду.

Она не знала. Или не хотела знать. Граница между незнанием и отрицанием уже давно стёрлась в её голове, как монетка, которую слишком долго вертели в пальцах. Пафка не стал объяснять. Он ввёл иглу в вену мужчины. Тот не дёрнулся. Игла вошла в плоть, как в масло — без сопротивления. Без протеста.

— Я просто говорю факты, — продолжила Рея. — Ты отошел от дел. Ты занят ерундой. Ты не следишь за порядком.

— Я слежу.

— Нет. Ты делаешь вид. Ты здесь. С ним. А должен быть там, где решаются вопросы. Оборотни недовольны. Морфауры недовольны. Все недовольны. А знаешь почему?

Пафка убрал шприц. Спрятал вакцину. Его движения были механическими. Отлаженными. Как у часового механизма, у которого сломалась пружина, но шестерёнки всё равно крутятся по инерции.

— Потому что ты разрешаешь им быть недовольными, — сказала Рея. — Ты слишком мягкий. Ты позволяешь им говорить. Ты позволяешь им сомневаться. Ты позволяешь им жить, когда они должны умирать.

Она замолчала. Лес замер. Даже дятел перестал стучать. Тишина стала абсолютной. Не той, в которой что-то происходит. А той, в которой всё закончилось.
Потом она заговорила снова. Спокойно. Вязко. Как смола, которая течёт по коре, застывая намертво.

— А знаешь, что я думаю? Я думаю, что мы зря прячемся. Что мы зря притворяемся. Что этот мир — наш. Мы — вершина. А ты… ты придумал вакцину. Ты облегчаешь им жизнь. Ты помогаешь тем, кто даже не просил. Ты тратишь себя на муравьёв, Пафка. А мы — волки. Не те псины оборотни, а настоящие хищники! Или ты забыл?

Пафка смотрел на мужчину. На его грудь, которая поднималась всё реже. На его лицо — пустое, как выключенный телевизор. Экран, на котором ничего не будет. Никогда.

— Ты меня слушаешь? — спросила Рея.

— Да.

— Повтори, что я сказала.

— Ты сказала, что я отошёл от дел.

— А ещё?

— Что правила — идиотские.

— А ещё?

#смерть_при_жизни