Гегельнегоголь

— Иван Сергеевич, это и есть, наверное, счастье!

— Счастье — это когда утром хочется на работу, а вечером домой!

Из кинофильма Георгия Данелии «Тридцать три».

«Закон, преследующий за тенденцию, карает не только то, что я делаю, но и то, что я думаю, независимо от моих действий. Он является, следовательно, оскорблением для чести гражданина, хитроумной ловушкой, угрожающей моему существованию.

Закон, карающий за образ мыслей, не есть закон, изданный государством для его граждан, это — закон одной партии против другой. Преследующий за тенденцию закон уничтожает равенство граждан перед законом. Это — закон не единения, а разъединения, а все законы разъединения реакционны. Это не закон, а привилегия. Один имеет право делать то, на что другой не имеет права, и не потому, что последнему недостаёт для этого объективного качества, — так, например, ребёнок неспособен к заключению договоров, — нет, потому только, что его благонамеренность, его образ мыслей взяты под подозрение.

Нравственное государство предполагает в своих членах государственный образ мыслей, если даже они вступают в оппозицию против органа государства, против правительства.

Но в таком обществе, в котором какой-либо один орган мнит себя единственным, исключительным обладателем государственного разума и государственной нравственности, в таком правительстве, которое принципиально противопоставляет себя народу и поэтому считает свой антигосударственный образ мыслей всеобщим, нормальным образом мыслей, — там нечистая совесть политиканствующей клики измышляет законы о тенденции, законы мести, карающие за тот образ мыслей, которого на самом деле придерживаются одни только члены правительства.

Законы, преследующие за принципы, имеют своей основой беспринципность, безнравственный, грубо-вещественный взгляд на государство. Они — невольный крик нечистой совести».

#Маркс «Заметки о новейшей прусской цензурной инструкции». (Сочинения, 2-е изд. Т. 1. С. 15).

От диалектики культуры — к культуре диалектики!

Товарищи из «Диалектики и культуры» собрались и открыли-таки свой Тг-канал. Пока там лишь анонсы будущих конференций (и небезынтересных: например, ближайшая посвящена философу-марксисту С. Н. Марееву) и ссылка на выступление товарища Максима Морозова о докторской диссертации Маркса (та самая, про «различие натурфилософии Демокрита и Эпикура»). Будет время — полюбопытствуйте, тема весьма и весьма значимая. (Вообще, эта юношеская диссертация — одно из самых недооценённых произведений Маркса.)

В общем, товарищам желаю успехов и, конечно, надеюсь, что дальше контент канала будет наполняться авторскими статьями. В планах, как я понял, ещё и переводы — в общем, много интересного. Диалектика она такая.

Метод и система.

Разделение их — уже симптом субъективистского (не)понимания Гегеля (что само есть рудимент, или рецидив левогегельянства у Маркса и Энгельса: левогегельянцы, как известно, субъективизировали Гегеля, читали его сквозь очки Фихте).

Мышление, разделяющее целое философии на «косную» систему и «революционный» метод, представляет себе дело так, как будто метод — это какой-то субъективный приём Гегеля. Этакий диалектический — даже революционный, поскольку диалектический! — кунштюк.

Но всё не так: именно метод есть «душа содержания». Попробуйте, разделите-ка у Гегеля метод от целого его системы! Нет, на бумаге, на словах отделить можно — но на деле получится убийство диалектики, мысли как таковой: как тело без души есть труп, а душа без тела невозможна, так и метод невозможен без своей системы, система не существует без метода.

(Ремарка в сторону: эта же проблема реализуется в другом, эстетическом преломлении — как возможно великое произведение у художника непрогрессивных взглядов? А меж тем оно не только возможно, но таковых среди произведений искусства большинство.)

Никакого объяснения у классиков марксизма не было: как же так — метод у Гегеля революционный, а система реакционная? Как это вообще возможно?

Конечно, можно попытаться вывернуться: дескать, система была субъективной выдумкой Гегеля, его искажением диалектики — но, во-первых, почему же такой выдумкой не является диалектика, «метод»? (Кстати, всякие позитивисты и прочие идеологи буржуазии именно так и третируют диалектику — как выдумку или даже бредовую галлюцинацию).
Во-вторых: как же в этом искажении системой вообще могла оставаться истинная душа, диалектика («метод»)?

На самом деле, у Гегеля «система» не только не чужда «методу», но и образует с ним тождественное целое. Разумеется, Гегель не демиург мироздания, он сам не раз заявлял, что «нельзя быть выше своего века, можно лишь быть на его высоте» — отсюда в абсолютном гегелевской диалектической системы вкрапления исторической относительности, оспины, отметины его эпохи. Но даже эти недиалектические, обусловленные эпохой, моменты — лишь симптомы исторической диалектики.

Именно поэтому нельзя отдельные, сделанные Гегелем уступки политической реакции после 1815 года (в первую очередь, в «Философии права» и в «Философии истории») выдавать за целое его мысли и системы, якобы, противоречащей «методу».

Ибо понять Гегеля — а значит: понять диалектику! — можно и необходимо именно как целостное учение.

#метод #система #Маркс #Гегель

Вообще, это ведущий мотив кинокартины — разочарование в человеческом разуме. Нолан постоянно акцентирует: люди глупы, жадны, жестоки. Одиссей лишь осознал это и раскаялся: отсюда его финальный монолог о нарушении человечеством «закона Зевса» и горькое неверие, что преподанный и рассказанный урок будет человечеством усвоен.

Это настроение мрачной резиньяции вообще свойственно большим художникам периода упадка капитализма (длящегося уж больше века — но упадок той же античности длился много дольше). В силу своего социального положения эти люди искусства, буржуазные интеллигенты не видят пути выхода из противоречий своего общества. Отсюда упадническое отчаяние, меланхолия и мизантропия современных «мастеров культуры» — и Кристофера Нолана в их числе.

Но дав волю своему пессимизму, Нолан тут же впадает в самопротиворечие: а для кого и для чего тогда всё это масштабное кинополотно, для кого это высказывание, если урок всё равно не впрок? Всё дело в том, что как большой художник, Нолан не верит в собственный меланхоличный нарратив и — несмотря на субъективный настрой самого режиссёра — его фильм всё же звучит предупреждением человечеству, а не панихидой по нему.

#Одиссея #Нолан

Само его имя (по одной из версий) переводится как «ненавистный богам». Odi-theos. Отчего же ненавистный? — Оттого, что само существование Одиссея есть посягновение на тотальный авторитет олимпийских богов, слепой объективности сил природы. Одиссей есть символ человеческого ума, дерзновенного познания и пытливого освоения человеком мира. Он и учёный, и мастеровой, атлет — и блестящий ритор, отважный воин — и тонкий дипломат. Потому обычный эпитет Одиссея — многоумный, хитроумный.

Но рядом другой его эпитет — «в бедах постоянный». Именно там, где самомнение человеческого Я переходит границы разума (самый показательный эпизод — когда гордость, субъективное самолюбие заставило Одиссея открыть своё настоящее имя циклопу Полифему, с чего и начинаются многолетние мытарства), именно там, где связь ума с объективной действительностью эгоистично разрушается, где возникает безумие самомнения — там многоумного героя начинают преследовать беды. Собственно, это и есть основная мысль гомеровской поэмы.

Нолану эта мысль не только не близка, он о ней вообще не думает. Сложную коллизию человеческого Я и внешнего мира (социальных и природных — для эллинов в первую очередь природных — сил) он просто отбрасывает, не пытаясь понять, что античная мифология с её богами — это (пусть несовершенный, исторически ограниченный) способ постижения древними мироздания.

Нолан выступает как современный позитивист от идеологии: боги для него — лишь суеверия тёмных людей тёмных эпох. (Поэтому — спойлер! — даже Афина в фильме оказывается не Афиной, а галлюцинацией травмированного сознания.)

Но «разве не властвовал древний Молох? Разве Аполлон Дельфийский не был действительной силой в жизни греков?» (Маркс)

Нолан — как это типично для художника позднего буржуазного общества! — не видит этой объективности идеологических форм, он весь сконцентрирован на субъективном, на внутреннем мире героя, на душевных переживаниях Одиссея (Мэтта Дэймона). Эпично-всемирная драма «Одиссеи» рассматривается через эгоистично-субъективные очки.

Отсюда, из этого базисного, методологического субъективизма Нолана следует рецидив неокантианской этики: «закон Зевса», неоднократно упоминаемый в фильме как верховный принцип социального устройства на поверку оказывается банальным «категорическим императивом»: поступай с другими так же, как хотел бы, чтоб поступали с тобой. Надо ли говорить, что этот императив не имеет отношения к гомеровской «Одиссее»? В древней поэме «Зевесов закон» как таковой упоминается лишь 1 раз (песнь 21: 27-30). Но «угодный Зевсу» обычай гостеприимства — действительно, функционирует в «Одиссее» Гомера как социальная норма — однако это общий момент для обществ, ещё сохраняющих остатки первобытно-общинных порядков. Эта общинная традиция — прямая противоположность субъективной этике «категорического императива». У греков род — у Канта атомизированное Я.

И именно в силу своего методологического субъективизма Нолан максимально далёк от светлой веры во всемогущество человеческого разума, находящегося в гармонии с мирозданием — веры, присущей классической «Одиссее». В поэме сам Зевс капитулирует перед беспокойной энергией пытливого человеческого ума — пусть уже Одиссей возвращается на свою Итаку (если не разрешить, всё равно полмира перевернёт, но пробьётся):

…отчизну увидеть
Срок наступил Одиссею, в бедах постоянному; путь свой
Он совершит без участия свыше, без помощи смертных.

И если у греков перед Одиссеем капитулировал Зевс, то Нолан заставляет капитулировать перед богами своего Одиссея-Дэймона: на Итаку он попадает лишь ценой сознательного смирения, покорности богам, отказа от своей самости.

Судьба эпоса в эпоху позднего капитализма.

Об «Одиссее» Нолана.

Скажу сразу: фильм весьма и весьма неплох. Посмотреть — тем более, в кинотеатре, с хорошим звуком — точно стоит. Но как рассказана эта древняя история? Как передана эпическая форма средствами кинематографа?

Начнём с апологии: все хейтеры, критикующие картину только за то, что «шлемы не те», «оружие не то» — идут к чёрту. Художественное произведение — а перед нами художественное произведение — это не пособие для кружка реконструкторов или моделистов, тут требования насчёт «достоверности костюмов» просто неприменимы. По логике таких хейтеров и шекспировского «Гамлета» надо осудить как глубоко антиисторическое произведение.

Но есть более хитрый подход. Дескать, Нолан переврал Гомера (и начинается длинный — размером с саму гомеровскую поэму — перечень её несоответствий с фильмом).

Безусловно: большую часть сведений о «тёмных веках», предшествующих классической античности, мы знаем именно через поэмы Гомера. (Кстати, это лучший довод против как-бы-позитивистского — а на самом деле просто глупого — подхода, отрицающего за художественными произведениями роль источника в историческом познании).

Но если мы такую роль за «Одиссей» признаём — то можно ли любые искажения её текста и сюжета трактовать как искажения истории? Вовсе нет. Нолан сразу говорит: «По мотивам поэмы Гомера» — давая понять, что перед нами не исторический фильм об эпохе архаики, и не буквальная экранизация классической «Одиссеи». (Собственно, такая экранизация и невозможна: разные виды искусств непереводимы с буквальной точностью. Например, как литература не может 100%-но адекватно выразить музыку или живопись, так и кино не может буквально экранизировать литературу).

Итак, такая «критика» тоже идёт мимо. Ибо мелочные придирки — это не критика, это буквоедство.

Если уж и предъявлять режиссёру «Одиссеи» — так за рассогласование формы и содержания. Всё дело в том, что Нолан влил новое вино в старые мехи. А надо бы — дать нам то старое вино, которое и сейчас как молодое.

Все эти современные темы — феминизм, пацифизм, ПТСР главного героя, антиимпериализм (устами Елены Прекрасной ясно проговаривается чуть ли не марксистский тезис о том, что Троянская война — это война за торговые пути и рынки) — все эти современные темы поданы в псевдо-античном антураже. Спрашивается: зачем? У самого Гомера этих тем нет (и не могло быть). Тогда причина эклектичного сочетания современной актуальности и древних декораций — просто в привлечении внимания. Это даже не «деконструкция», ставшая любимым жаргонным словом всех наших кухонных, бытовых постмодернистов. Нет, это не «деконструкция». Это просто элемент PR’а, рекламы. (И, судя по шумихе вокруг фильма, начавшейся задолго до его появления в кинотеатрах, эта реклама удалась вполне.)

Вот и весь смысл вливания Ноланом нового вина в старые мехи. Что же, кинохудожникам лучше вообще не браться за эпические формы прошлых времён? Напротив, можно. И даже нужно. У разных искусств и разных эпох всё же остаётся главное общее — это великая объективная действительность природы и общества, раскрывающаяся пытливому человеческому уму. Поэтому при обращении к такой древней громаде как «Одиссея», вся задача современного художника сводится к нахождению этого главного общего — общего у нас сегодняшних с древними эллинами, у всех людей друг с другом.

Не перечисляя всех актуальных связей мира «Одиссеи» с нашим миром — этих связей много, и именно поэтому «Одиссея» была, есть и останется шедевром мировой литературы — так вот, не перечисляя всех этих общих, сближающих нас мотивов, остановимся на главном: на фигуре Одиссея.

Дойти до самой сути.

Религия — это сердце бессердечного мира. (Маркс.)

Искусство — это прекрасное безобразного мира.

Философия — это разум потерявшего разум мира.

И тут два пути, два варианта: или довольствоваться призрачной декорацией, любоваться цветами, украшающими цепи (снова Маркс) — или проникнуть в саму суть проблемы, разбить эти цепи, вернуть миру сердце, красоту и разум.

О лозунгах.

Верным лозунгом философии будет не Nosce te ipsum — «познай самого себя» — ибо познать себя можно, лишь познав не-себя, «своё иное», или, говоря попросту — познав мир человеческих отношений.

Но мы познаём этот мир единственным путём: меняя мироздание и меняясь с ним. Поэтому вот верный лозунг философии: Medice cura te ipsum! — «врач, исцелись сам!»

Или как вариант: «Воспитатель сам должен быть воспитан».

12 августа в среду в 19:00 презентация «Георг Лукач: диалектика как сохранение разума». Переводчик книги представит новинку нашего издательства #лекция

→ зарегистрироваться

О книге
Пару месяцев назад в издательстве «Умозрение» мы выпустили книгу венгерского философа Георга Лукача «Разрушение разума» — масштабное исследование о судьбе немецкой мысли и возникновении иррационалистической мысли в Германии.
Автор исследует процесс становления иррационализма и его развитие от поздних работ Шеллинга через Шопенгауэра, Кьеркегора, Ницше и «философию жизни» — до политической идеологии фашизма.

Что будет
Презентация пройдет в форме лекции-беседы. Во введении директор Умозрения расскажет о значении творчества Лукача для издательства, а также поделится дальнейшими издательскими планами. Дальше мы поговорим о диалектике в марксизме и о том, как она представлена в философии самого Лукача. В конце спикеры ответят на вопросы аудитории.

Какие вопросы обсудим
• Что такое диалектика вообще и бывают ли разные диалектики?
• В чём самообман известной метафоры о «переворачивании» Гегеля Марксом?
• Можно ли отделить метод от содержания без ущерба для самого метода?
• И как возможна «материалистическая диалектика»?

Кто будет
Владислав Сарычев — философ, переводчик книги «Разрушение разума», автор книг по истории русского гегельянства «Искатели Абсолюта».

Юрий Губницын — директор издательства «Умозрение» и книжного магазина «Даль».

→ Вход свободный, но нужно зарегистрироваться: filosofskiy-knizhny-dal.timepad.ru/event/4134392/

Классовая борьба в философии.

#Лукач в «Разрушении разума» сформулировал проблему предельно ясно — хотя и неудобно-бескомпромиссно для тех, кто не желает признавать связи мышления с объективной реальностью:

«Любая философия в своём содержании и методе определяется классовой борьбой своего времени. Философы — так же, как и учёные, деятели искусств и другие идеологи — могут более или менее не осознавать этого обстоятельства, а, возможно, и полностью не осознавать его, но классовая борьба всё-таки влияет на их отношение к так называемым «последним вопросам».

То, что Энгельс говорил о юристах, в ещё большей степени относится к философии: «Отражение экономических отношений в виде правовых принципов… происходит помимо сознания действующего; юрист воображает, что оперирует априорными положениями, а это всего лишь отражения экономических отношений». Поэтому любая идеология сознательно связана с «определённым мыслительным материалом, который передан ей её предшественниками и из которого она исходит».

Но это никак не мешает тому, что отбор этого материала, отношение к нему, метод его осмысления, его критика и выводы, из этой критики следующие и т. д., — всё это в конечном счёте определяется экономическими отношениями и возникающей на их почве классовой борьбой.

Философы инстинктивно знают, чтó им нужно защищать и где находится враг. Они инстинктивно чувствуют «опасные» тенденции своего времени и пытаются философски с ними бороться».

О необходимости друзей.

В продолжение темы.

Что же, человеческая мысль обречена всегда формироваться в борьбе, в вечном противопоставлении себя и не-Я?

И да, и нет.

Нет: антагонистичная философия, рождающаяся из социальных конфликтов — продукт антагонистичного общества, интеллектуальное отражение классовой борьбы. С исчезновением классов философия потеряет и свой социально-антитетический характер. Собственно, такое — бесклассовое — общество и будет осуществлением идеала философии. Снятое (вместе с классами) разделение труда каждого сделает философом — но вместе с тем падёт и само это цеховое, интеллектуально-кастовое деление на философов и не-философов.

Вспомним Ильенкова: когда каждый будет философом — никто уже не будет философом. Это и есть обмирщение философии, её осуществление, чаемое уже более 25-ти веков, но впервые сформулированное с ясностью программы Карлом Марксом.

Но да: и в таком неантагонистичном, бесклассовом обществе сохранится необходимое противопоставление Я и внешнего мира (не-Я). Вот только это элементарное и неизбежное противопоставление (неизбежное — поскольку сознание вообще формируется, оно формируется через отличение себя от всего другого в этом мире), так вот: это неизбежное противопоставление в неантагонистичном обществе потеряет характер борьбы с врагом. Когда весь социальный мир — общий (то есть принадлежит каждому без изъятия), нет места для борьбы. Хотя элементарное отличение себя от мира никуда не денется. Но это будет различение себя в обществе не врагов, но друзей. Не свой среди чужих, и не чужой среди своих — в бесклассовом обществе человек наконец-то станет своим среди своих. (Собственно, когда все свои — само это деление на чужих и своих отпадёт, люди навсегда забудут эти слова.)

Да, но природа, громадный внешний (несоциальный) мир, с его главной угрозой — смертью? Разве с ним человек нового общества не будет вести борьбу? Будет. Но не борьбу, а мирное сосуществование: только в бесклассовом тождестве давно открытая истина тождества как тождества нетождественного будет усвоена и сделана практикой. Как можно мирно жить в едином обществе — равно можно (и нужно!) жить в ладу с природой — со своей! — смертной природой. И само это отношение к природе — оно же всегда социально опосредованно, через труд, производственную практику и мировоззрение, вырастающее на основе отношений производства. Потому через реальное обобществление этого производства и этих отношений исчезнет не только антагонизм внутри человечества — но и антагонизм человечества и природы. Всегда объективное существовавшее тождество человека и природы наконец-то будет человечеством осознано и станет практической нормой.

И как антитетика Фихте, сводящаяся к антагонизму Я и не-Я была уже снята (преодолена и сохранена как преодоленная ступень в развитии) в абсолютной диалектике Гегеля — так в бесклассовом обществе будет снято формирование философии как высшего теоретического мышления через не-Я, через постоянный антагонизм с врагом.

Разделение останется. Но не врагов, а на друзей. Если угодно — товарищей.

О необходимости врага.

Лукач в «Разрушении разума» пишет о том, как поменялась европейская философия после 1848 и особенно 1870-71 годов: она становится однозначно апологетической, защищает капиталистический status quo. Научная добросовестность при этом неуклонно деградирует.

Историко-социальный фон метаморфозы богат: это кровопускание революции 1848-49 годов, Парижская коммуна как первый опыт диктатуры рабочего класса, окончательное оформление национальных государств — ознаменовавшее собой конец эпохи буржуазных революций (был выполнен основной их пункт: национальное объединение).

Но самая главная причина изменений в буржуазной философии:

Появился новый враг: революционный пролетариат и его идеология — марксизм, он же научный коммунизм, исторический/диалектический материализм (вновь: не надо многих слов, это одно и то же).

Лукач неоднократно указывает: и предмет, и метод, и проблематика современной философии — не имманентны ей, это всё извне, и сама современная буржуазная философия формируется лишь как способ ответа на поставленные перед буржуазным сознанием проблемы. Отсюда и реакционность философии — она реакционна и в политическом смысле, и в смысле формальном — как буквальная реакция на разворачивающуюся классовую борьбу.

Разовьём эту мысль Лукача.

Философия — это всё же высшая форма теоретического сознания, это самосознание своей эпохи. Но первым шагом самосознания всегда становится отличение себя от окружающего мира. Тут сохраняет всю силу антитетика Фихте: Я (Субъект) становится собой только через отличение себя от не-Я. Так — через сознательное противопоставление себя другим — формируется всякий социальный класс (поскольку он вообще формируется).

Для буржуазии таким не-Я сначала была феодальная аристократия, затем абсолютный монарх, а потом, после того, как аристократам и королям либо отрубили головы, либо — если не отрубили, то — договорились с ними — так вот, после всего этого место враждебного для буржуазии не-Я занял пролетариат. На этот раз буржуазия сама создала своего врага, но не сама она его себе выбирала.

Аналогично: для буржуазной философии таким врагом, таким не-Я стал марксизм как теоретическое сознание революционного пролетариата.

Становление через борьбу с врагом свойственно не одной только буржуазной философии. К примеру, расцвет ионической философии (колыбель философии мировой) приходится на VI-V век до нашей эры — период персидского нашествия, гибели ионической полисной демократии под игом персидских орд. А великий Сократ? Он сам был результатом разложения традиционной полисной общинности под грузом бурно развивающихся товарно-денежных отношений. Свободно мыслящая личность, Субъект, Я впервые формировалась, становилась в конфликте с не-Я, со старыми обычаями и дряхлеющей государственностью греческих полисов.

А вся средневековая философия — по сути, была идеологическим фронтом между церковной и светской властями. Тут тоже без образа врага, без противопоставления не обошлось (и не могло обойтись). «Верую я, чтобы познавать — или познаю, чтобы верить?»

Итак, философия — всегда производное от социальной (в своей основе — классовой) борьбы, она всегда формируется через отличение себя от не-Я, от противостоящего врага.

Таким образом, враг, не-Я есть необходимое условие существования философии. И в хорошем, и в дурном смысле. Вопрос лишь в том, кто этот враг. Или наоборот: теоретическим самосознанием какого класса является та или иная философия — класса исторически прогрессивного или реакционного? От этого зависит и суть самой философии: прогрессивна ли она — или реакционна? Открывает ли она человечеству путь в царство свободы — или желает вечно держать его в оковах необходимости классового общества?

Скажи мне: кто твой враг — и я скажу: кто ты.

И всякий раз, когда буржуазное общество штормит, когда экономический барометр показывает бурю, маятник социальной динамики отбрасывает мелкую буржуазию назад, люмпенизирует её — всякий раз она радикализуется. Но абстрактное недовольство, иррациональный протест этой взвинченной невротизированной массы условных лавочников всегда порождает запрос на Джокера. Самим своим социальным бытием мелкая буржуазия приучена быть ведомой, она не хозяин своей жизни, ибо не она её создаёт — и потому ей в опасные моменты всегда нужен «вождь» (по-английски: leader, по-немецки: Führer).

Хорошо, если революционный рабочий класс и его партия могут и успевают перехватить эту мятущуюся массу — как это получилось у Ленина и большевиков в 1917 году. Плохо, когда это не получается — или просто невозможно по причине слабости пролетариата и его партии: тогда мелкой буржуазией овладевают ультра-правые демагоги (здесь Гитлер как типичный пример — хотя ныне тот же Трамп с успехом играет роль такого Джокера). Овладевают, конечно же, не для того, чтобы повести людскую толпу на штурм капиталистического статус-кво, а наоборот, чтобы сделать его незыблемым (естественно, единственным выигравшим при этом остаётся класс крупной буржуазии).

Но капиталистическое общество — это общество постоянного кризиса; кризис — это необходимая форма его бытия. Поэтому вопрос «Джокер — или Ленин?» будет подниматься перед этим перманентно-кризисным обществом ещё не раз (пока не будет дан верный ответ).

И надо понимать: выбор Джокер — или Ленин есть выбор: фальшивый бунт — или коренное изменение общества, фашизм — или коммунизм, варварство — или цивилизация, деградация человечества — или расцвет подлинно человеческой культуры.

Или, как любил повторять латинскую максиму сам Ленин:

«Aut — aut. Tertium non datur».

«Или — или. Третьего не дано».

#Джокер #Ленин

Джокер или Ленин?

Часть 4. Tertium non datur.

Итак, уступает ли Ленин Джокеру в деле мобилизации всех недовольных капитализмом?

Всё наоборот: именно здесь Ленин и превосходит псевдо-трикстера Джокера. Ибо истинный радикализм, истинная революционность не в абстрактном — по-просту — мутном — «объединении всех», а в объединении именно тех, кто может и должен изменить историю. Именно потому, что Ленин не призывал к объединению всех со всеми, а поставил задачу прежде всего становления сознательности одного — революционного — класса, именно в силу своей обособленности Ленинская точка зрения и является подлинно революционной. Отсюда его знаменитый афоризм: «Прежде, чем объединяться, и для того, чтобы объединиться, мы должны сначала решительно и определённо размежеваться».

Вот вам блестящий образец диалектики: всеобщая истина становится действительностью, когда воплощается в чём-то особенном, иногда даже единичном. Так и объективная истина общественного развития воплощается в пролетариате и его партии. Пролетариат не большинство общества — но это обобщённый работник-производитель, истинный демиург, творец-создатель общественно-человеческой жизни, пусть и творец, угнетённый собственными творениями (точнее: теми, кто имеет право собственности на эти творения).

Суть человеческого — именно в этой производственной деятельности, в трудовом обмене веществ с природой. И поскольку пролетариат стоит в центре этого сущностного процесса, делающего человека человеком, постольку пролетариат воплощает интересы большинства общества, всех его угнетённых и эксплуатируемых.

И здесь Ленин вновь впереди: отсюда его установка на союз пролетариата с крестьянством (конечно, при руководящей роли более сознательного — и потому более революционного — пролетариата, да и внутри крестьянства опора на пролетаризующиеся слои). Отсюда же Ленинская идея сплочения всех угнетённых империализмом народов вокруг Коммунистического Интернационала, ибо национальное освобождение возможно только через освобождение от мирового капитализма.

(Истоки этой идеи — уже в статьях Маркса по «ирландскому вопросу»: у английских рабочих и ирландских фениев — общие интересы освобождения, которое достижимо только через падение капитализма в UK).

Да и сам рабочий класс становится в полной мере классом как мировой рабочий класс — и освобождение своё он может обрести только в мировом, интернациональном масштабе.

Именно так, говоря философским языком, Всеобщее реализуется через Особенное — или Особенное реализует Всеобщее.

То есть: Ленин и большевики Особенное (пролетариат) сделали органом-выразителем Всеобщего, истины объективной действительности: старое общество должно уступить место новому. И поскольку (и в какой мере) в своей теории и практике коммунисты верно выражали эту всеобщую истину — постольку (и в такой мере) коммунистическому движению сопутствовал исторический успех.

Напротив, Джокер — это даже не Особенное, это Единичное, гипертрофированное (в своём воображении) до Всеобщего. Это эгоистичный индивид-буржуа, недовольный тем, что объективная реальность не желает склониться перед его субъективными желаниями. Отсюда недифференцированность, мутная абстрактность его нигилизма. Джокер — антипод Ленина: он сам создан своими творцами не для того, чтоб конкретизировать, выкристаллизовать из абстракции «народа» революционный Субъект, но чтобы растворить любую классовую субъектность в неразличимой массе «большинства» буржуазного общества.

Но большинством этого общества являются мещане, обыватели, мелкие буржуа — колоссальный промежуточный слой, не имеющий собственного классового сознания, ибо вечно мечтающий «выбраться в люди», стать крупной буржуазией, но практически всегда отбрасываемый вниз, в ряды пролетариата (чаще — деклассированного люмпен-пролетариата).

Диалектика и трудности начала.

Узнать диалектику не трудно — трудно её понять.

Однако понять = сделать своим, усвоить. Но объективное и всеобщее (а такова истина, такова диалектика) можно усвоить лишь объективно и всеобще. Иными словами: истину можно понять, сделать своей — лишь себя делая её частью, сознательно отождествляясь с ней.

И равно верно:

Научиться «теоретической» диалектике, как она зафиксирована в умных книжках — не сложно; сложно сделать её практикой. Но только так и возможно истинно ей научиться.

Чисто теоретическое научение — не научение. Задача конкретно-диалектической практики — уничтожить саму возможность абстрактного разделения на теорию и практику, устранить разделение в корне. Поэтому истинное научение = истинная практика, а истинная практика — это всегда радикальная практика (radix — корень). Но корнем всего человеческого служат человеческие отношения, определённая их историческая форма, конкретно сложившаяся в ходе трудового процесса (как процесса «обмена веществ с природой»).

И если сложно сделать диалектику практикой (это и есть самый радикальный поступок), то самый сложный здесь — первый шаг: применить диалектику к самому себе. Самому вырваться из замкнутого круга абстрактных противопоставлений, представлений, определений.

Но, как уже понятно, этот шаг невозможен для изолированного индивида, он возможен лишь как шаг в коллективном деле, шаг в общем движении истории (которая всегда есть борьба классов).

Сделать этот шаг, равняющийся на ход истории, не просто. «Всякое начало трудно».

Поэтому:

Учителей диалектики у нас хватает — с практиками диалектики пока не богато.

И проблема не в объективной реальности.

История всегда ступает уверенно. Нужно лишь нам шагать с ней вровень.

#диалектика #практика

Кстати о Европе. Меньшевики со своим пиететом перед эволюцией капитализма лишь повторяли теоретические схемы теоретиков II Интернационала: тот же Каутский рассматривал всю человеческую историю по аналогии с дарвиновской эволюцией. Дескать, keine Sorge, liebe Kameraden, всё в порядке, дело социализма гарантировано с железной необходимостью закона природы, социализм вырастет из капитализма как человек из обезьяны. А пока поживём при капитализме, liebe Kameraden. Отсюда — несмотря на всю ортодоксально-марксистскую риторику — следовал реформизм, абстрактное (вновь!) единство, ориентация на интересы «общества в целом» (а поскольку общество остаётся буржуазным — то на интересы буржуазии), и вытекающее отсюда же растворение революционного Субъекта (но уже не в «народе», а в союзе с «обществом», с буржуазией). Из этой абстракции, растворяющей пролетариат как субъект классовой борьбы, с необходимостью следовал не социализм, а, напротив, его крах в августе 1914 года (при голосовании за военные кредиты на Первую мировую империалистическую бойню).

И надо ли говорить, что именно Ленин был первым среди тех немногих социал-демократов, кто выступил против этой растворяющей (а в реалиях мировой войны — уничтожающей) пролетариат абстракции?..

Но пролетариат — лишь один класс общества, лишь часть его. Как же он может выразить интересы всего общества, точнее — всех угнетённых в этом обществе? Вся — пусть и абстрактная! — сила Джокера в том, что он кумулирует в себе весь негативизм, всех без исключения. Не уступает ли здесь Ленин Джокеру?

#Джокер #Ленин #марксизм