Само его имя (по одной из версий) переводится как «ненавистный богам». Odi-theos. Отчего же ненавистный? — Оттого, что само существование Одиссея есть посягновение на тотальный авторитет олимпийских богов, слепой объективности сил природы. Одиссей есть символ человеческого ума, дерзновенного познания и пытливого освоения человеком мира. Он и учёный, и мастеровой, атлет — и блестящий ритор, отважный воин — и тонкий дипломат. Потому обычный эпитет Одиссея — многоумный, хитроумный.

Но рядом другой его эпитет — «в бедах постоянный». Именно там, где самомнение человеческого Я переходит границы разума (самый показательный эпизод — когда гордость, субъективное самолюбие заставило Одиссея открыть своё настоящее имя циклопу Полифему, с чего и начинаются многолетние мытарства), именно там, где связь ума с объективной действительностью эгоистично разрушается, где возникает безумие самомнения — там многоумного героя начинают преследовать беды. Собственно, это и есть основная мысль гомеровской поэмы.

Нолану эта мысль не только не близка, он о ней вообще не думает. Сложную коллизию человеческого Я и внешнего мира (социальных и природных — для эллинов в первую очередь природных — сил) он просто отбрасывает, не пытаясь понять, что античная мифология с её богами — это (пусть несовершенный, исторически ограниченный) способ постижения древними мироздания.

Нолан выступает как современный позитивист от идеологии: боги для него — лишь суеверия тёмных людей тёмных эпох. (Поэтому — спойлер! — даже Афина в фильме оказывается не Афиной, а галлюцинацией травмированного сознания.)

Но «разве не властвовал древний Молох? Разве Аполлон Дельфийский не был действительной силой в жизни греков?» (Маркс)

Нолан — как это типично для художника позднего буржуазного общества! — не видит этой объективности идеологических форм, он весь сконцентрирован на субъективном, на внутреннем мире героя, на душевных переживаниях Одиссея (Мэтта Дэймона). Эпично-всемирная драма «Одиссеи» рассматривается через эгоистично-субъективные очки.

Отсюда, из этого базисного, методологического субъективизма Нолана следует рецидив неокантианской этики: «закон Зевса», неоднократно упоминаемый в фильме как верховный принцип социального устройства на поверку оказывается банальным «категорическим императивом»: поступай с другими так же, как хотел бы, чтоб поступали с тобой. Надо ли говорить, что этот императив не имеет отношения к гомеровской «Одиссее»? В древней поэме «Зевесов закон» как таковой упоминается лишь 1 раз (песнь 21: 27-30). Но «угодный Зевсу» обычай гостеприимства — действительно, функционирует в «Одиссее» Гомера как социальная норма — однако это общий момент для обществ, ещё сохраняющих остатки первобытно-общинных порядков. Эта общинная традиция — прямая противоположность субъективной этике «категорического императива». У греков род — у Канта атомизированное Я.

И именно в силу своего методологического субъективизма Нолан максимально далёк от светлой веры во всемогущество человеческого разума, находящегося в гармонии с мирозданием — веры, присущей классической «Одиссее». В поэме сам Зевс капитулирует перед беспокойной энергией пытливого человеческого ума — пусть уже Одиссей возвращается на свою Итаку (если не разрешить, всё равно полмира перевернёт, но пробьётся):

…отчизну увидеть
Срок наступил Одиссею, в бедах постоянному; путь свой
Он совершит без участия свыше, без помощи смертных.

И если у греков перед Одиссеем капитулировал Зевс, то Нолан заставляет капитулировать перед богами своего Одиссея-Дэймона: на Итаку он попадает лишь ценой сознательного смирения, покорности богам, отказа от своей самости.