грязные пляжи

объектно-ориентированная онтология в доступной форме (для пацанов из набережных челнов)

вот я наощупь тормошу стопку столовых приборов, чтобы вилку найти,
мне 14, и везде только плавные ложки, изредка встречается и нож.
в трех случаях из ста, когда мою посуду, я случайно загоняю зубчик вилки себе под ноготь,
но не сегодня - сегодня первый день зимы.
гречка с тушеной говядиной и стакан холодного компота из красной смородины,
деревянная окантовка кухонного стола надломлена испереживавшимся по пустякам некогда мной.
бабушка кладет на стол пару салфеток, дурачится, что, мол, теперь мы прям, как в кафе.
за всю свою долгую жизнь в кафе она была, наверное, раз пятнадцать и только по дням рождениям -
кафе представлялось ей местом, в котором делать нечего, разве что тратиться.
мы уплетали кашу, а, когда она вдруг громко начинала чавкать, я, раздражаясь, смотрел на нее с упреком -
я всегда был каким-то уродом.
потом мы глядели телевизор - он кричал громко,
меркли воспоминания о каше,
голуби дышали нам в окна, в правду сериала тыкая клювом.
бабушка - в кресле, скромно;
я - по-дионисийски вразвалочку.
вот и дом становится джунглями, о которых рассказывают по телевизору:
на кухне вместо холодильника шумят гиппопотамы или носороги,
крокодилы-подушки плавают подо мной на полу, никак на прыжок сил в себе не находя,
тапир в форме бабушки что-то рассказывает о прошлом;
между мной и бабушкой ой тапиром теперь непроходимые леса с капельками росы на утренних папоротниках но то не была стена непонимания или какая-то разница поколений - мы были созвучны в каждом движении мы поворачивались одновременно на крики обезьян торчащих из кустов то тут то там мы просто путались в этих ветках выросших между нами это было ощущение будущего моего взросления и ее одновременной старости надо переключить канал чтобы замедлить ход времени о, а вот это подходит - молчание ледяных пустошей, где времени нет - есть только зацикленный ветер и настоящего одинаковый в каждом моменте звук.
ближе к вечеру похолодало сильно,
сквозняки теперь гуляют по нашим комнатам,
хватают легкие предметы и уносят вдаль,
унеси и ты меня, дионис, через геллеспонт во фракию, а оттуда до фив,
пусть проложат нам путь бассариды и мелии, чтобы мы не запачкали руки,
с нами тапир-сатир и звуки стиральной машины из ванной глухие.
дома мы спрятались ото всех убийц, расхаживающих под окнами,
включили настольную лампу, и ее теплый свет заменил ледяное журчание люстры.
мы с бабушкой читаем книги и играем в карты,
а когда-то собирали сыроежки и маслята в небольшом лесу у коттеджного поселка,
а когда-то ездили на автобусе на каток и многократно превышали норму прогулок

когда я спрыгивал с бетонки в гнезда паука,
зашевелился прут под воздухом твоим,
прозрачным тигром расползался зной полуденного сна,
и я уснул, чтобы проснуться мокрой ночью.
вдруг зашумели тихо, как салфетки,
густые травы-тройники,
мы водопада сны, наискосок отрезанные степью
от умирающих лощин с депрессией земной коры.
мы — это синие ледянки с бельевой веревкой, обвязанной вокруг руки,
крыло архангела, торчащее с велосипедной рамы.
во мне кипят борисоглебские пруды —
в тебе шевелятся белогвардейские кокарды.
затем мы выпили стакан воды, и он подействовал —
задрожали все кусочки лица
восточно-европейские

быстрее спрыгивай с бетонки — там пауки уже летят —
к руке твоей, не шевелившейся минут пятнадцать,
прыжками, как туранский тигр,
но не устраивай в зной полуденный выходки глупые в манере dreamtigers.
отряхнись, бей по штанам крепко, но касайся едва,
чтобы глухой звук над пустырем дымкой взлетал.
в заднем кармане ключи зазвенят-зазвенят,
или это напекает голову саламандровое солнце.
в радиусе километра нет ни одного дерева и куста,
нет и ручья синего, в горло текущего леденцами,
а еще похитители головных уборов не спят —
теперь головы стриженной простота приглашает с небес пожары.
пока одичалый я трогал лицо руками,
растягивая переход в мир белого колодца,
тихо играл в голове tonstartssbandht — sorcerer,
возвращая меня в турецкие туманы,
когда жара пинками провожала до буйков,
а ног касалось чье-то тело,
зеленое, размером с марварскую лошадь.

Все слова, спрятанные под языком, медленно умирали. Октябрь поёт скучную песню о старом причале и нечаянно ставит точку в виде пожелтевшего на месте цветочного, а еще у него неразборчивый почерк - бросать в одиночество католиков дальневосточных. Я не знаю, что такое блокчейн - когда друзья обсуждали будущие стартапы, я в желтой тетрадке раскладывал многочлен на множители со старым преподавателем математики. Пожелтевшие листья в парке шуршат украдкой, астматики с птеродактилями играют в прятки. Нарядные женщины в осенних парках выстроились в ряд. Как крики хронических чудовищ поезда шумят, из окон конфет мятных фантики вылетают; В тебе не осталось тайны. Только спонтанные вспышки ярости в сторону полицейских наглых и мясистые ляжки, за которые тебя в полголоса незнакомцы называют Дионисом.
Неудачные фрагменты твоего распада вырежут при монтаже. Су-шеф из вельветового Казахстана глазеет на мою шею странно, но мило. Иногда хочется просто присесть в тенек и попросить милостыню. Светило солнце в тот день стыдливо на ванильные кексы. Я ненавижу когда кто-то говорит «кейсы» и «ки пи ай», умников в засалены кардиганах, современный театр, культ музейных картин, начинающих психиатров, активистов. Нравится только дымка в утреннем сквере и ты в настроении скверном.

В парке усатом, в котором кустарников тьма, по утрам скандинавской ходьбой занимается дьякон — над его головой гроза и заморозки-цыплята. Каждый раз удивляюсь, как гопник безобразный, почему падают звёзды с морщинистых крыш, почему палки у старика без лыж, почему всё вокруг еле слышно. Коротышка в шортах выскользнул в магазин, чтобы купить яичницу и сигаретный дым. Мы дышим с признаками простуды — сипло. Свист ультразвука, полукруглый, руки ласкает прощальным пожаром. Кофеварки летают по кухне, из ладоней пухлых вытекая. Валет пики на коробке спичечном моргает — внутри тайн каскад, скандирование слов из стали в пустоте, ещё сабли и создание отдельных частей предметов скальпелем.

Меня избили менеджеры магазина «Саратовские хозтовары» за излишне лучезарный вид. В медкнижке сказано, что я здоров, но меня не видно. Я не видел самое смешное видео из-за проблем в области сравнительного. Вокруг слишком много руководителей и людей искусства, из кустов монологи про Карла Кунста, и нет ни одного друга, работающего в кузнице.
Сегодня всё вокруг кажется в несколько раз скучнее. Скучнее, чем кончики алюминиевых батарей, чем потерпеть кораблекрушение в собственной ванной, утонув в жаре. Комитет охраны тепла плачет, запутавшись в линии электропередач мальчиком.

Гель для рук со вкусом ласковой земляники. Из окон доносятся крики — это не птицы вернулись из тёплых стран, это на Тёплом стане в кустах грабят старика, сталь к дряблому горлу подставляя.

Баскетбол намного лучше моих стихов о таджиках и Эрнсте Юнгере.

От толстого омоновца пахнет докторской колбасой с заветренными краями, у меня из рук учебник по аэродинамике вырвал ревнивый ветер — наивности перхоть опустилась на голые руки ясеня, желтоглазая яблоня высморкалась в носовой платок, которым я подвязал переломанные ветви, посоветуй мне выигрышную фотографию для свидетельства о смерти. Ветер - это добродетельный крик из пасти хтонических подводных созданий, мания медного флюгера в форме бегущего зайца, о который так просто пораниться.
Окно нечистое. Ночь забирает глаза мои, дзюдоистами душит шейных позвонков эгоизм, лампы шершавого ребра коснись, сегодня светится только квадрат объекта строительного. Подстаканники в вагоне СВ молчат утомительно, они поют песни о вечной любви только в простуженных складках плацкарта. Если бы у меня был миллиард, я бы купил себе чёрную гитару, патриархальность, которой я не знал, и в тоталитарности своей обрушился бы цистерной мёртвой воды на бесчувственную солидарность к переломанным крыльям переплётных птиц.

Я не любил свою классную руководительницу в начальной школе, она ругала меня за то что смотрю в окно вместо её желтого рта, пустота в моих глазах была для неё страшнее Аллаха, возникающего на уроках татарского языка. Свысока на неё смотрю, жаловалась бабушке с мамой, ну, ничего, зато жевательная резинка в желтых волосах со вкусом солнечного банана разрушила представление о её бессмертии. Артерии учёности померкли, карамельки со вкусом барбариса сосала в ожидании директрисы, красный Daewoo Matiz с разбитым лобовым стеклом — мчалась наверно сквозь череду опасных перекрестков напролом, чтобы меня отругать. Вся в красных исправлениях тетрадь кровавая на парте моей лежит. В окна влетает метеорит — во снах он периодически гудит, ознаменовывая конец сущего.

когда мы с бабушкой играли в слова, она находила «душевая», а я «душевнобольная», вспоминая кондукторшу трамвая из снов цвета ржавого жирафа