Последний год почти ничего из поэзии не ощущается, не могу соотнести с реальностью, как будто многое написано для другого, несуществующего мира, и от этого возникает чувство заблуждения.

Неожиданным стало попадание в Целана. Неожиданным из-за известности, казалось бы, и повод не нужен, но я всегда оставлял его на потом. Как заметил Ваня Соколов (и для меня это тоже оказалось так), Целан часто воспринимается как абстрактный лирик, пишущий о возвышенных материях, или как архиватор истории Холокоста, то есть как находящийся на безопасной дистанции от настоящего.

Оказалось важным и поразило присутствие негативности, общей подчиненности кадров признанию ее наличия. Не только «негативности поэтики», как пишет Ольга Седакова о «постоянном неназывании чего-то центрального, „молчание в словах“», но и буквально как материальная негативность, опыт отсутствия, лишения, утраты, – не как проходящий, но как то, что случилось, изменило мир. Признание присутствия этой негативности в мире и искусство, которое не закрывает на неё глаза, вернуло ощущение адекватности, соотнесенности реальности.

И, наверное, в этом кроется моя проблема с большинством попадающихся авторских, независимых киноработ последних лет. Многие игровые фильмы конструируют внеисторичные, сингулярные миры. Историческая негативность исключена, вместо этого даже если фильмы работают с реальностью, то такой опыт не становится даже кочкой, просто утрамбовывается или игнорируется, как неважный, неинтересный или слишком опасный для рефлексии. Стало отчетливым: когда реальность настолько трещит по швам, фильмы компенсаторно идут в стерильную фантазию, только нормализуя исключенное.

Пример с поэзией Целана в чем-то парадоксален и поэтому выразителен, как раз из-за абстрактности, загадочности, открытости. Его нельзя упрекнуть в «идеологизированности», что бы это ни значило. Он всего лишь историчен в истинном материалистическом смысле, и это то, почему он политичен. То есть политичен не буквально, когда под политичным подразумевают, например, запечатление политического процесса, хронику протестов, но как искусство, работающее с политическим аффектом. В «Стретте» ощущаю это ярче всего через голоса, говорение которых становится проблемой или обесценивается, сводясь к мнению.