Прошло чуть больше месяца как я уехал, и в какой-то момент меня ударило в голову, насколько сильно авторитаризм проник в мою повседневную жизнь, обломки до сих пор тянутся хвостом, по инерции.

Мне помогло видео Г. Юдина, где он говорит о различии авторитаризма и тоталитаризма, указывая на различия: авторитаризм (то, в чем мы живем) ставит целью атомизацию людей, невозможность солидарности и полную потерю доверия так, что какая-либо кооперация (даже между друзьями) становится невозможна. Тоталитаризм же, напротив, обладая идеологией, предлагает последователям проявить креативность в следовании государственному курсу. Пока еще государство не решается на этот шаг, не отпускает контроль и не позволяет массовый террор по отношению к неугодным меньшинствам. Яркий пример здесь – отказ инициативы "снизу" о митинге в поддержку войны. Поэтому известная тактика сгона бюджетников на стадион против их воли – это авторитаризм, ключевое здесь то, что это против их воли, силы мобилизуются как и когда надо государству.

Утрата солидарности и разобщение произошли не за один день, тем не менее резкое падение – что-то настолько абсолютное и ужасающее, требующее немедленного решения, перестройки. Я, как и многие, испытываю моментальное схлопывание, неспособность что-либо сказать или сделать, обесценивание всех форм и потерю ощущения себя. Испытываю много гнева и необходимости в кооперации, в выстраивании цепочек доверия заново. Могу ли я быть уверен, что человек не просто продолжает свою жизнь, отмахивается от катастрофы, а пытается что-то исправить на доступном ему уровне?

Мне кажется, что называть вещи своими именами – это не радикальность, а необходимость. Практика высказывания и коммуникации помогает что-то выстроить вопреки всепроникающему страху. Кажется необходимым создавать собственные персональные манифесты для локального круга лиц, чтобы обозначить свою позицию. Неприемлемо делать вид, что прежняя жизнь продолжается. Потому что она закончилась. Говорить на старом языке – говорить на мертвом языке. Больше не может быть толерантности к тотальному бегству из реальности, потому что сейчас "чрезвычайное время".

Самое страшное, что может произойти – это возврат в состояние, как будто бы ничего не произошло и все по-прежнему. Мало того, что это отказ как от ответственности и предательство собственной субъектности, но это и полная капитуляция перед режимом.

Отчасти виной неолиберальный миф о возможной "самодостаточности" субъекта и его радикальной автономности, но такая риторика – миф. Откровенно говоря, если лишить себя ответственности, то субъекта настоящего не останется, любая речь будет невозможна: либо некому будет рассуждать, либо рассуждения будут пустыми, лицемерными и ошибочными. Никакой мир уже не будет возможен. Так зачем же спешить и пытаться отгородиться? Эта боль – последняя реальность, которая осталась. Последний клочок, на котором возможна свобода, следовательно, жизнь.

Новая форма, которую мы ищем – это (старая) горизонтальная кооперация, но найдена она может быть только в практике. Если у наступившего времени была бы программа, то она должна была бы начинаться с идеи "неспокойствия", конструктивной тревоги и "чрезвычайного положения", которое необходимо культивировать.

Противоположная точка зрения успокаивает, настаивает на том, что "все было и все будет", призывает быть "взрослыми" и рационализировать происходящее, "что сделано, то сделано". Я не знаю, угадываются ли, попадают ли в вас эти фразы, но начиная с заявления "хуже войны развязанной только война проигранная" и заканчивая слепой уверенностью, что "не все так однозначно", желанием обозлиться и примкнуть к государству против агрессивного и нападающего санкциями Запада (или смириться и цепляться за остатки богемной жизни) – то, что я вижу вокруг. Такая риторика статична, непрерывна и бесконечна – она устанавливает безысходность и невозможность повлиять на что-либо, но это ошибочно.