…
Отец приезжал вечером.
Я выходил из подъезда, поднимал голову наверх – мамина голова выглядывала из окна.
Из машины выходил высокий, светло-русый, худой человек в стареньком коричневом пальто.
-Ну, здравствуй! – говорил папа, присев на корточки. От него сильно пахло сигаретами.
Кажется, это был первый раз, когда я отчетливо запомнил его лицо: светло-зелёные глаза в полосках проступающих морщин, русые, чуть вьющиеся волосы, складки в приподнятых уголках тонких губ, крохотный белый шрам на вытянутом подбородке, небрежная щетина на слегка впалых щеках. Во взгляде – что-то между радостью и усталостью, что-то тихое, теплое, как розовые угольки, оставшиеся от костра, не умеющие ни разгореться, ни до конца остыть.
-Пливет, папа… – говорил я, и он, улыбаясь, протягивал мне свою ладонь – для рукопожатия.
-Как жизнь молодая? – спросил, поправляя мою сползшую на глаза шапку. -Шапочка эта не жмёт тебе?..
-Мама фказала: не фнимать.
-Мама… - медленно произнес, подняв глаза наверх. Маминой головы в окне, вероятно, тогда уже не было. -Ну, раз мама сказала, то мы не будем. На аттракционах можно и в шапочке покататься, верно?..
Наступала осень; дорожка в парк была забросана желтыми кленовыми листьями. Деревья становились тоньше, улицы – безлюднее, небо – тусклее. В прохладном воздухе витало то ли оставшееся ощущение от недавно прошедшего, то ли предчувствие наступающего дождя. В небе металлическим эхом звенели флагштоки. Из-за высоких деревьев выглядывал тонкий, как паутина, полукруг колеса обозрения.
Проходили неработающий фонтан – метров сто в длину, с бортиками из коричнево-рыжего мрамора и огромными золотыми буквами «60 ЛЕТ ПОБЕДЫ». Летом, когда он работал, в высоких струях воды всегда можно было найти радугу. Холодные брызги летели чуть дальше бортиков, и дети часто бегали под ними в жару. Сейчас вода в нём была каменного, как небо, цвета.
Издалека, смешиваясь с шелестом опавших листьев, играла музыка, и звучал ломкий, как осколок стекла, впившийся в тишину, голосок:
-Может, та-а-а-м, за седьмым перева-алом, вспыхнет свежий, как ветра глоток, самый ска-а-азочный и не-бы-ва-лый…
-На самолет? – спрашивал папа, закуривая.
-На фамолет, – утвердительно отвечал я.
Парк казался пустым – бóльшая часть аттракционов к этому времени, вероятно, уже не работала. А вообще их было много – расписная, словно игрушечная, светящаяся оранжевыми фонариками венецианская карусель; великое разнообразие разноцветных батутов – натяжных, надувных, в виде сказочных замков, джунглей, больших драконов; американские горки – с мультяшной тематикой и без неё; был тир, «комната смеха», автодром, лавки с мороженым. Но, как-то так повелось, что всё это маленького меня не интересовало – то ли из-за вечернего отсутствия выбора, то ли по любви – и из представленного многообразия мне больше всего нравился маленький чёрный самолётик, медленно опускающийся и поднимающийся чуть выше папиной головы.
Чёрный самолётик стоял у забора, у самого входа в парк. Папа брал меня под руки, усаживал в кресло пилота, и я, довольный, что-то красивое себе насчёт этого самолётика представлял.
Потом, когда время заканчивалось, папа спрашивал, не хочу ли я пойти на какой-нибудь другой аттракцион, а я отрицательно мотал головой. Папа шёл к кассам оплачивать очередной полёт, пока небо не становилось тёмно-синим, куда-то не исчезали облака и над пустынной улицей не загорались оранжевые фонарные огни.
Может, мы и говорили о чём-то. Скорее всего, я говорил – о тетрадках, о человеке-огне и человеке-земле, о том, что в моей группе в детском саду есть одна красивая девочка Катя и один ябеда по фамилии Пушкин, что-нибудь о мультиках, машинах, игрушках. Не помню. Но, может быть, в этот, может – в другой такой же вечер, в котором было то же небо и тот же самолёт, папа точно спросил:
-Ты кем стать-то хочешь, Гриш? Лётчиком, что ли?..
-Феловеком-павуком…
-А-а-а… Ну, это понятно, - улыбался папа, дымя сигаретой. –Кто ж этого не хочет…
"Человечки" (отрывок), 2025
