В начале был свет – тёплый, оранжево-янтарный, исходящий от светильника с красным абажуром в прихожей. На уровне глаз сновали из комнаты в комнату пакеты, клетчатые сумки, стулья. Пахло женскими духами, из крана на кухне бежала вода, позвякивала посуда, и чья-то большая рука – наверное, на прощание
– гладила меня по голове.

Я не помню ни день, ни лиц тех, кто был тогда в той прихожей, ни своих мыслей. Даже не помню точно, среди кого я был – среди встречающих или провожающих, только что пришедших или уже уходящих. Встроенная в мой детский мозг видеокамера сохранила только смазанные кадры с едва различимой звуковой подкладкой. Если вслушаться, можно разобрать обрывки чьих-то фраз:

-Да время-то ещё детское!
-А время-то, кхм, уже позднее...

Я родился в семье, странным образом сохранившей к середине нулевых традицию больших застолий. На все детские воспоминания наложен цветокор – старая пленочная съемка, рябь узорных обоев на фоне, шумы, помехи.

В кадр попали настенные часы – огромные, чёрные, сделанные словно из гранита для могильных плит. Над ними висела бордового цвета маска, высеченная из дерева; ночью пугливому детскому воображению мерещилось, будто она соединялась с часами невидимой шеей. Маска эта была раза в два больше любого человеческого лица.

Были холодная простынь и одеяло, полупрозрачная тень кружевной шторы, тонкая чёрная ветка в окне на фоне зимнего неба. За дверью медленно дотлевали голоса, и густеющую тишину нарушал только шум водопада с настенной картины, светившейся в темноте.

Были быстро проносящиеся в лобовом стекле круглые огни фонарей и очкастый профиль дедушки Лени, обведенный красным светом задних фар.
-Гриша, ну ноги-то не задирай, торпеда же!..

Были плетенные санки, на которых меня везли по рыхлому снегу. Пахло мокрой землёй. Я лежал на спине и смотрел в серое небо – голые деревья были похожи на щупальца какого-то инопланетного, будто внезапно замерзшего существа.

Были трамваи. Много трамваев. У мамы, помню, на будильнике стоял рингтон из "Чистых прудов" Талькова, и почему-то эта мелодия ассоциируется именно с трамваем, в котором мы едем куда-то, а на улице одновременно идёт дождь и светит солнце.

В окне – юго-западная окраина Петербурга: бледно-розовые, оранжевые, жёлтые, белые "кораблики" – дома, в основном, 70х годов постройки; рядом с ними павильоны с магазинами одежды, ларьки, советского покроя школы, автосервисы, баннеры с рекламой, маленькие церкви, парки, кладбища.

Когда мой детский ум столкнулся с понятием времени, я придумал себе игру, которой ни с кем не делился – вероятно, меня бы не поняли, да и сама игра не была на это рассчитана и просто потеряла бы смысл. Игра заключалась в том, чтобы в разные моменты – совершенно не важно, какие именно – говорить себе: "это я запомню". Игра была каким-то спором с самим собой, с памятью, неким договором или обещанием, которое зачем-то нужно было сдержать. Чаще всего от этих моментов оставалась только сама мысль "запомнить" – то есть, булавка без бабочки, какого-то образа, запаха, картинки. Не берусь рассуждать, сколько таких бабочек было утеряно.

Сколько ни пытаюсь вспомнить отца рядом с матерью – не выходит. Кажется, я даже не видел ни одной их совместной фотографии. Они развелись, когда мне было около двух – обыкновенная для тех лет (да и вообще) история.

Все воспоминания насквозь прошиты песнями, которые слушали даже не родители, а, скорее, бабушки и дедушки. Все они будто заранее писались с рассчетом на особое место в чьей-то памяти: "Мы встретимся снова", "Жизнь невозможно повернуть назад", "Прощай навеки, последняя любовь", "Я не забуду тебя никогда", "Ты меня не забывай", "Мы позабыли наш звёздный вечер", "Вот и лето прошло", "Письма издалека", "Не плачь, Алиса, ты стала взрослой"...

Прощание. Всë о нём. И даже по-своему символично, что именно эта прихожая – моё первое детское воспоминание.

"Оранжевый свет", 2025