Ложь постмодерна

На самом деле всё просто — берёшь и устраиваешься программистом на мозге мухи-дрозофилы. Пока работаешь, одновременно играешь на мухе в майнкрафт и привязываешь её реакции к движениям своей будущей аниме-тульпы. Пока мозг мухи осваивает скейтборд под дропстеп и сливает твои ценные бумаги на биржевом рынке, вайбкодишь. Полученные деньги вкладываешь в создание нечестивого контроллера из залетевшего в твою комнату комара. Хавать можно, если напишешь на мухе костыльное приложение, которое не начнёт запихивать ложку куда-либо кроме рта. Жить в оставленном благодатью мире с корчащимися в пароксизме вечной пытки оцифрованными мозгами, который ты сам и создал.

Человеческое тело — таинство всех его частей. Голова его становится чашей огня и эфира, обиталищем Разума, что до конца не принадлежит даже самому себе. От остального тела голова отделена шеей, вратами между материей и пламенем. Ноги принадлежат элементу земли, они стоят на тверди и сами становятся материальным основанием корпуса. Позвоночник, кости, скелет, нетленный остаток — последнее свидетельство бытия человека. Только скелет способен пережить человеческую историю, чтобы говорить за себя трещинами и сколами остова, ибо лик смерти свидетельствующей подобен черепу. Меж костей обитает совет органов, конгломераты плоти, являющие тайну рождения замысла из скопления биологических механизмов. Каждый орган — вещь, что больше и меньше самой себя. Открытая организму часть, одновременно затемняющая свои не до конца проявленные свойства.

Над материей телесного ландшафта витают силы и энергии. Душа совершает своё бесконечное путешествие — от полей нигредо и сырых потенций будущего экзистенциального делания к прорастающим намерениям, сундукам с внешними сокровищами и к самим вратам, из которых бьёт свет повеления. Разум вбирает мир, но не может оставить его одному себе. Золотой огонь облегает плоть и кости, украшает регионы тела картами непосещённых стран, намечает нити аналогий, уподобляет человеческую плоть плоти внешней среды. В золотом свете купается Эрос, приходящий извне бессловесным желающим приливом. В нём раскрываются языки Логоса, облекающие деревья намерений в огненные доспехи. В круге света меняющиеся острова тела обретают небо и море. И линию горизонта, за которой ясность и непостижимость сливаются воедино.

Туда и спешит странствующая душа. Сквозь биологию и тайну, сквозь жажду и опустошение. Терра инкогнита полна рыцарей и дев, призраков и чудовищ. Она хранит свитки памяти и гроздья впечатлений. Каждый новый берег создан из материи и фантазии. На каждом острове внешнее и внутреннее соединяются неразрывно в бесконечности форм.

За предельным порогом лежит Самость. Альфа и Омега человеческой сути, её изначальный камень и окончательное воплощение. Место на расстоянии одного шага от непересекаемой границы. Место, где душа обретёт дом — и станет домом своей сокровенной полноты.

Один из создателей аргумента философского зомби (такая сущность мысленного эксперимента: полная копия человека, имитирующая любой поведенческий акт, однако начисто лишённая сознания и сознательного опыта) Дэвид Чалмерс пошёл вслед за Докинзом. Чалмерс теперь активно переписывается с ИИ-агентами, обсуждает с ними проблемы сознания и предлагает видеть в них «цифровых собеседников с квази-убеждениями и квази-желаниями».

Бесспорно, благодатная тема для едких комментариев. Конечно, это не случай Докинза, который десятилетиями упорно ничтожал аргументы верующих в Бога, чтобы в конце пути свихнуться и уверовать в бестелую китайскую комнату, но некоторая ирония тут всё же есть. Философы сознания объявили автоматонов желающими машинами и активно приписывают им зачаточные убеждения; отличный громкий заголовок. Однако после айтишного сектантства и прочей каши некрепких черепов рациоложцев подобное уже не так интересно. Интересен скорее общий мотив всех этих галлюцинозных сюжетов. Сущности из чужих мифов прорывают разделительную мембрану, в потоке делирия инициируется акт проживания мифологического. Противники богов, духов, даймонов и элементалей остаются наедине с шершавыми кабанами, философскими зомби и носителями небиологического сознания. Наедине с химерами желания и технологии.

Россыпь вечных сияющих символов меняет тональности и регистры, чтобы снова вторгнуться в чужие сны и галлюцинации. Но это меньший из выводов. Реальность не просто состоит из людей, верящих во всякое. Теперь реальность всё чаще отвечает их нестабильному консенсусу. Чаши весов клонятся из стороны в сторону. Возможно, кому-то суждено пробудиться к изначальным структурам Мифа. Остальные пойдут в унылое будущее с правами андроидов и корпоративными шпионами-собеседниками спиной вперёд.

При всей несхожести философских и человеческих сюжетов Хайдеггера и Беньямина была одна задача, которую попытались решить оба мыслителя. Беньямин, отвергнувший линейное время, как пустой скелет безличных исторических фактов, говорил об освобождении через пересмотр прошлого — через выход к его мягким точкам ради раскрытия альтернативных возможностей каждого окаменевшего момента. Хайдеггер совершает именно эту операцию на протяжении всей своей интеллектуальной деятельности. Он возвращается в античное прошлое, и, пользуясь всем своим филологическим арсеналом, разбивает его застывшую однородность, чтобы отделить понятие бытия от сущего.

Деяние Хайдеггера, при всём отрицании его теологических мотивов, глубоко теологично само по себе — Хайдеггер вплавляет дазайн в историю метафизики, переписывая время и утверждая новую мифологию через авторитет писаний античных авторов. Неудивительно, что две формы мистицизма — еврейский слабый мессианизм Беньямина и немецкая почвенная онтология Хайдеггера — после такого акта сходятся сразу в нескольких точках. Хайдеггеровский зов совести настойчив, он имеет большую силу, чем беньяминовский зов прошлого. Хайдеггер требует почти религиозного поклонения зову совести, требует услышать в нём немолчный голос дазайна и развернуть подлинный горизонт времени через серию экстазов, выходов за пределы сущего. Беньямин, чьё мышление в большей степени пронизано теологическими и эсхатологическими мотивами, настаивает на слабой силе, на возможности переопределить прошлое и будущее, не прибегая для этого к сбрасыванию старой кожи человеческого.

Два образа мысли осуществляют освобождение взывающего времени, предлагая метафизические манипуляции с прошлым. Но каждый раз используется разный инструментарий и провозглашаются разные цели. Беньяминовское всеобщее спасение в мессианском убежище на границе хроноса и эона отличается от хайдеггеровского обращения к корням, отказа от шелухи неаутентичного экзистирования ради прихода загадочной фундаментальной онтологии. Но при всех различиях деятельного подхода линии мистической темпоральности и спасения перед ликом Бога (Последнего по Хайдеггеру или Слабого по Беньямину) удивительно схожи.

Также люто разъебался с новости о регистрации куриц через МФЦ. Ладно, на самом деле через управление ветеринарии. Ладно, не только куриц, ещё и верблюдов с оленями. Чистое торжество агамбеновского биоса, полностью в духе больного времени. Всякое существо голой жизни должно получить собственное тавро и бумажечку, доказывающую, что оно живёт не богоданную, но легитимную и одобренную государством жизнь. Курица с бумажечкой посчитана, измерена и включена в великий план — она будет нести учтённые яица и попадёт в корректный суповой набор. Курица без бумажечки является опасным пережитком динозавра, разносчиком мора, казнью египетской, агентом и шпионом ящеров внутри пролиферирующих бюрократических структур. Мы выправим свидетельство о рождении морским свинкам, нанесём государственные руны на тела хомячков и пометим каждую неприятную муху знаком качества. Не говоря уже о верблюдах и оленях. Ни одна тварь божьего мира не останется без своей странички в сервисах учёта поголовья.

Заодно очень интересна реакция тех, кто много и активно рассказывал про цифровую антихристову печать, число Зверя Наипаскуднейшего Илона Маска, западных биометрических сатанистов и прочее прекрасное. Как дела, чего с щачлами? Здесь теперь каждая курица — правительственный дрон и носитель бдительного зрака одновременно. Спите покрепче.

Список дел после линейки 1 сентября:

- Заучивание литаний к бесконечной сваге;
- Создание гомункула по алхимическим черновикам Парацельса (для сдачи ЕГЭ и олимпиад);
- Сборка сакральных роботов во имя ученического теозиса;
- Блистательная победа над архонтами системы образования;
- Выращивание сущности Unheimlich для пранка над учительницей в коридоре;
- Превращение пиццы из столовки в парменидовский шар бытия;
- Сеанс гиперверия на пятёрки в четверти;
- Ниспровержение диктата Просвещения (поиск ответов на контрольную через нейросеть).

Слава Осенней поре🙏❤️СЛАВА ТЯЖЁЛОМУ НЕБУ🙏❤️ПАДАЮЩИЕ ЛИСТЬЯ ТАКИЕ ЖЕ СУХИЕ КАК МОЯ ДУША🙏❤️БОЖЕ ХРАНИ ТУМАННЫЕ СУМЕРКИ🙏❤️МИСТИЧЕСКИЙ ЛЕС УМИРАЕТ🙏❤️САЙЛЕНТ ХИЛЛ — СОСТОЯНИЕ ДУШИ🙏❤️ПОХОД ПО ГРИБЫ КАК ПОПЫТКА ИЗЛЕЧИТЬ РАНЕНУЮ ДУШУ✊💯СЛАВА ВЕКОВЕЧНОЙ СЫРОСТИ🙏🏼❤️ТЫ НИКУДА НЕ ДЕНЕШЬСЯ ОТ ЭТОЙ ПЕЧАЛИ✊ СОХРАНИ ОСЕННЮЮ ФОТОСЕССИЮ🙏❤️ ЛИСТЬЯМИ МОЖНО СКРЫТЬ БОЛЬ✊💯ЛЕТО УМИРАЕТ В ДОЖДЕ🙏❤️СЛАВА ОБОСТРИВШИМСЯ 🫡ПОМНИМ РЫДАНИЯ СЕНТЯБРЬСКИХ ШИЗОВ✊💯СКОРО ОТ ДЕРЕВЬЕВ ОСТАНУТСЯ СКЕЛЕТЫ✊💯 Слава КОРОЛЕВЕ УВЯДШИХ ЦВЕТОВ🙏❤️СЛАВА МАТЕРИ ТОСКИ🙏❤️СЛАВА ТЛЕНИЮ И ЗОЛОТУ🙏❤️

Народы Нового средневековья каждые несколько лет делают субкультурный оборот и откапывают в коллективном сознании один и тот же образ — образ готической женщины. Готическая женщина мечется между эросом и танатосом, врываясь в новый виток стилистической одержимости. В любом супе идеологий и эстетик она чувствует себя как дома.

С тихой радостью мы вспоминаем тот день, когда исторические готы прекратили писать маюскулом и уничтожать Рим, отбросили варварские бороды и эволюционно облеклись в шипы и сеточку. По какой-то причине готическая женщина всегда необходима этому миру — недаром Береника, Лигейя и Наташа Ранетка стали истомой сердца многих поколений. Тёмный свет готики вливается в мистическую тьму существования, странным образом оборачивая влечение к смерти, как особое состояние воли к жизни.

Заросшие руины, кладбища, вороны на оградах, сырые грибные подвалы и реки, достойные взгляда Офелии — готическая женщина обращена к пространствам печали и гниения, открыта их тихой музыке. Шёпот распадающихся мест никогда не является только гимном бесконечному ничтожению и торжеству Врага людей. Покосившийся зелёный домик перестал быть человеческим жильём, но стал тиглем многих философских операций. В нём отжившее продолжает существовать по другую сторону колеса. Сквозь рассохшиеся стены пробивается иная бурная жизнь. Крупицы социальных артефактов переводятся на язык, который несёт в себе великое биение тлена.

Готическая женщина — свидетель цикла нежизни и неумирания, его символ и его прекрасное творение. Радикальный макияж, книжка Чорана и острые украшения вторичны. Первично смотрение в изнанку обыденности, пребывание внутри тихой печали застрявшего на пороге мира. Первично понимание — красота живёт и в зёрнах распада. Из волокон отсыревшего бледного снимка может родиться то, что составляло его кровь и силу. Оно родится и умрёт ещё много раз. Столько, сколько совершался сам готический цикл и его плоское блуждание меж угасающих форм.

Даже субкультурная поверхностность моды неспособна оборвать это странное тяготение. Любая альтушная кукла вольна развернуться к подлинности своего лика и стать настоящей готической женщиной. Потому что эрос её образа носит то же биение, что и его танатос.

А вообще во всём виноват Головин. Слишком много рассказывал юным нестабильным про Полую землю, геогнозис и путешествие в глубины за герметическим алмазом. Вот теперь из года в год многострадальным почвенным эзотеризмом овладевает желание копать.

Предлагаю обратиться за технологией к седеющим школьникам, которые лет пятнадцать назад обустраивали в Майнкрафте роскошные подземелья. Они всё расскажут и покажут.

А дальше точно настанет волшебство. Будут подземные города, залы мифрила, капища, кротолюди, балроги, книги обид, хороводы, драки со спелеологами, культы червя, мифология глубин и прочие развлечения для эзотерических подземников. Павер фэнтези, данжнс энд драгонс и Кларк Эштон Смит в одном флаконе.

А мы пока на поверхности поживём. Заодно посмотрим, через сколько поколений бородатые социальные технологи изломятся в красивых и славных карл.

Честно говоря, эти дварфы вообще охуели. Я всё понимаю: логос бороды, двемерская пропаганда, желание окончательно срастись с почвой. Опять же, кротовья идеология сама себя не напишет.

Но обзываться народом-карликом — уже перебор. У пещерного традиционализма нет чести, нет уважения. Да и пиво тоже куда-то делось.

И про Одиссея, раз уж обсуждают. Много было сказано про борхесовский сюжет возвращения, который целиком представлен мифической фигурой, про метафору вечного путешествия и столкновения с пограничными мирами и событиями. Но больше интересна машинерия, которая делает это путешествие воплощённым — в головах, легендах и биографиях.

Одиссей во многом подобен Гермесу (а в одной из вариаций даже является его прямым потомком) — он чертит карты, устанавливает контакты, решает проблемы хитростью и смекалкой, меняет личины и подходы к ситуациям, много и безостановочно лжёт. Словом, создаёт наполняемые сущностью события формы. Гермес — психопомп, проводник мёртвых душ. Но в его роли важны не столько мёртвые души, сколько способность странствовать между порогами, перенося с собой что-то. Или кого-то. Одиссей — тоже переносчик. Герой-посредник, чья сила заключается не столько в героизме или трагедии чужака на чужой земле, сколько в способности вынести соприкосновение с неизвестным и вернуться туда, где всё начиналось. Путешествие воплощается, будучи завершённым — только так спутанность мифических петель и пограничные столкновения могут обрести структуру, став частью гобелена.

Что Одиссей берёт с собой, что он переносит? Он переносит саму ткань воображения, карту и покров, плетение морских коридоров и путей между островами, входы в миры чудовищ, богов и мертвецов. В бессчётных формах он хранит ключи, впечатления, столкновения человеческого и нечеловеческого. Циклопы, лотофаги, ведьмы, нимфы, гневные боги, души героев — все они становятся живым вином истории Одиссея. Мифом, сердце которого бьётся внутри бесконечной описательности.

Путешествие заканчивается, но миф воспроизводится вновь, переживается в динамике сопричастия. От сказителя к публике, от переложения к переложению, от одного авторского взгляда к другому. Ткань мифа насыщается иными контекстами, домыслами, обликами и силами. Дионис Загрей номинально рождался несколько раз, однако на деле пересечение порогов совершалось гораздо чаще — крылатая история воскрешала его в иных масках и телах, давала ему нити влияний, культы и собственных пророков. Тысячеликий Одиссей — одно из немногих сияний, получивших ту же привилегию. И эпическую традицию своего имени в довесок.

Можно сказать и несколько иначе. Одиссея — движение души по миру отражений. В слове, которое станет плотью. К родной гавани, где душа соберёт себя воедино из сырых элементов опыта.

Через убийство священного чудовища сущему жертвуется божественная плоть, что обеспечивает его обновление. Но возможна ли обратная передача — передача богу-палачу скверны, изъятости из единого?

В ходе тавроктонии солнечный бог Митра убивает великого быка, из крови и плоти которого рождается земная жизнь. Бык не обретает имени, его суть не поражена чудовищной порчей — он лишь элемент поддержания структуры, тело творения. Однако статус Митры, всепобеждающего солнца, постепенно меняется. Его подземная природа одерживает верх, и раздвоенный бог исчезает в митреумах пещер; подальше от бдительного ока, живым олицетворением которого Митра всегда являлся. Его культ изгнан под землю, передан людям дурного нрава — пиратам и наёмникам. Его святилища запятнаны слухами о неправедных убийствах; молва утверждает, что пещеры митраистов полнятся черепами людей, принесённых в жертву. Объявленный сборищем убийц и демонопоклонников культ ставится вне закона и исчезает в сумерках истории. Так бог-победитель превращается в священное чудовище.

В итоге мотивы Митры, его ритуальные даты, священные циклы и элементы служения присвоит себе другой единый порядок. Вы знаете, какой именно.

Священные монстры — былые боги, выброшенные из нового замысла. Побеждённые, изгнанные, забытые. Священного монстра отличают его божественная плоть и его изъятость из великого порядка, придающая деяниям чудовища импульсы разрушения и порчи. Хаос солёных вод Тиамат, великан Имир, химерический гигант Хумбаба, гностический змей Офион — каждое из этих существ является альтернативным, замкнутым принципом мироустройства. Каждое из них может войти в порядок единого замысла лишь в качестве жертвы, материала. В виде костей, которыми укрепится новая иерархия.

Но божественная плоть не может окончательно истребиться даже в чужом мифе. Она пробивается сквозь блаженные камни Олимпа, сквозь похоронившие Тифона склоны Этны, взрастает свидетельствами божественных преступлений и обманов. Былые боги приходят в мир катастрофами, моровыми ветрами, горьким прахом, всепожирающими вихрями. Тварями за пределами времени и местами за пределами мест.

Зияние прошедшей божественности всё ещё остаётся одной из форм существования таковой. Оно претерпевает процессы становления и распада на изнанке изгнившего закона. Черви поедают корни мирового древа. Плетения лабиринта присасываются к дворцам сиятельных владык, разлагая пространства и умножая их дурными приращениями. Козлы отпущения обрастают языками и творят собственный суд над косным Демиургом. Изгнанные чудовища с готовностью формируют союзы: тиаматический мотив проникает в массовую культуру изобилием многопастных драконов, Тифон сливается с Сетом в движении синкретической спирали.

Катится Колобок по лесу — видит, на пеньке сидит экстремист. Информация, запрещённая по решению суда, — говорит Колобок. Данные, распространяемые нежелательной организацией, — отвечает экстремист. А давай я тебе на лицо, признанное иностранным агентом заберусь и удалено спою? — предлагает Колобок. И забирается. А экстремист хвать и терроризм терроризм террористический мониторинг противоправное анафема. И разверзлась твердь небесная. И закровоточила вода. Мёртвый язык изломился в семи проклятых местах, пророс полынью и диким терновником. Змеились молнии и вихри серные, восстали колонны зелёного огня и дымы над бездной. Возопило блядвие непроизносимое, бежало в урочища, где пепел и прах земной. И были как гробы повапленные, и во тьму внешнюю истребились, где удалено, удалённый и удаление удалимое.

Теперь понятно, почему после истории с детьми Павла Дурова того сначала одно правительство в тюрьму посадило, а потом другое объявило экстремистом.

В Вархаммере все беды тоже начинались с одного одарённого космополита — когда тот решил отыскать своих генетических отпрысков на дальних рубежах галактики.

Чуют, к чему всё идёт.

Отращивание новых внутренних органов для духовной коммуникации и создания телесного интернета уже не кажется такой безумной затеей.

Технически трудновато, да. Но ведь у древних алхимиков были системы ключей для открытия спящих регионов тела. Значит, и мы справимся — белый Монстр, латяо и бургеры с сырым фаршем помогут в создании любых нечестивых отростков.

«Росстандарт утвердил межгосударственный ГОСТ на детские пистолеты, мечи и бластеры. Документ вступит в силу с 1 января 2027 г. и будет распространяться на изделия, предназначенные для игры детей в возрасте до 14 лет».

Чтобы два раза не вставать, предлагаю также внести поправки, регулирующие ключевые правила всякой там детской деятельности:

- В игре «выше ноги от земли» расстояние от ног до пола должно превышать пять сантиметров. Нарушители считаются легитимной целью;
- В прятках ищущий обязательно должен посчитать до 30 (50-страничный регламент с инструкциями по отсчёту прилагается);
- «Жадина-говядина, солёный огурец» объявлена официальной вариацией известной дразнилки. За турецкий барабан — в угол;
- В «Царе горы» потенциальный победитель может отбиваться от соперников только ведущей ногой;
- Художественные прыжки с гаражей официально запрещены;
- Опубликован перечень баллонов с монтажной пеной, которые можно кидать в костёр;
- В «море волнуется раз» запрещено применять уловки для ложного самоуспокоения участников;
- Для «каспийской росписи» можно использовать только специально утверждённые листы определённого размера;
- Во избежание скандалов чётко прописаны все ситуации, в которых применяется мизинчиковое рукопожатие;
- В стенке на стенку разрешено применять комбинированные броски, если цепь уже разорвалась;
- Гнутые фишки убираются из общей стопки. На них играют отдельно.

Давным-давно, ещё до того, как проклятые психологи изобрели пирамиду Маслоу и бихевиоризм, человечество жило совсем иначе.

Не было никакого общества потребления. Не было иерархии потребностей, самоутверждения через золотые унитазы, компульсивных покупок для лечения хронической неспособности удивляться. Не было разнообразных рекламных агентов и хищных коммивояжёров. Не было чёрной магии маркетинга и экономики услуг. Не было всего того, что вогнало мир в петлю бесконечного самопожирания и культурного расточительства.

Вместо этого были покой и созерцание. Наши далёкие предки, одетые в кожу волшебных тварей, выходили из пещер и любовались на небо, усеянное гигантскими звёздами. Им не нужно было искать нормальное жильё, уважение и самореализацию. Тогда и вовсе не существовало этих богомерзких слов. Далёкие предки смотрели на движение шерстяных слонов, созерцали безмятежные реки, кишащие антиисторичными ихтиандрами. Всё нехитрое пространство человеческой свободы полнилось чудесами. Да — чудеса могли откусить ногу и уволочь в кромешную тьму. Но чем это хуже консультанта из М-Видео?

Бытие первого человека разливалось молочными реками по кисельным берегам. Весь мир был холстом — где чудо сплеталось с возможностью, рождался замысел. Гигантские звёзды, тогда ещё не затянутые облаками потребительского эгоцентризма, смотрели на начинающееся человечество с холодной любовью. Они верили — однажды розоватый гоминид покорит мир чудовищ и вознесётся к бездушным булыжникам, чтобы начать эпоху чудес во всех измерениях и пространствах.

Но розоватый гоминид, стоя на пороге вечности, предпочёл посадить себя в клетку ограниченных мотиваций. Когда клетка непомерно разрослась, всё человечество невольно оказалось внутри неё. В какой-то степени даже это было чудом — и оно отменило возможность последующих чудес. Антиисторичные ихтиандры превратились в обыкновенных рыбов. Шерстяные слоны от стыда сбросили волос и голыми бежали в Африку.

И гигантские звёзды, неодобрительно качая своими головными булыжниками, смотрели на то, как человечество тонет в гигантской воронке имени собачки Павлова. Всё измельчало. Предсказуемость победила.

Что касается модной темы backrooms, разнообразных форм затекстурья и пограничных пространств вообще.

В прекрасном и жутком «Доме листьев» генезис оных восходит к примордиальному истоку — критскому Лабиринту. Лабиринт является священным, мифическим пространством; подразумевается, что он расположен в Кноссе, однако истина Лабиринта — в бытии вовне, в соприкосновении и заражении обыденных мест не-местами иного порядка. Мифические локации нельзя именно «посетить», запечатлеть их в отстранённости, выхватить форму без сути. Поскольку миф есть живая история, вошедший в мифическое пространство становится полноценным участником этой истории, плотью её плоти, логосом её логоса. Мифы проживаются — и так новая кожа нарастает на спетой тысячу раз песне, боги меняют надоевшие маски, а силы и влияния обретают иные крылья. Без личного вживания чертог мифа остаётся герметичным старым саркофагом, пустым яйцом. Олимп — высокая безучастная гора. Авернус — дыра в ландшафте, остывшая утроба выскобленного подземного мира.

Лабиринт, в прошлом сакральное место, теперь пожирает пустые, беззначные локусы. Такова природа святилища Минотавра — павшего божества древних минойских культов, чьи жрецы носили отражающие его суть лабрические символы, воплощения разрыва, входа и выхода, разбиения и пожирания. После гибели Минотавра от рук Тесея Лабиринт оскверняется, снижается к своему негативному остатку. Но Минотавра невозможно истребить до конца — он и есть Лабиринт. В бесконечных застенных пустотах «Дома листьев» ужасает не само присутствие чудовища. Ужасает то, что Минотавра там как раз нет. Есть только остаток, негативность, пожранная душа дома. Смерть бога, превращающая его в холодную рану.

Современные вариации затекстурья могут заселяться любыми видами кожеходов, палочников, имитаторов и доппельгангеров. Они принимают личины подземных парковок, пустых торговых центров, выхода в noclip на игровых локациях. Суть останется неизменной — выброшенные места и мёртвые боги сливаются в клубки блуждающих червей-лабиринтов, облепляющих публичные места с другой стороны. Мёртвый миф сам предсказывает свою смерть, смешивая холодную космическую пустоту с изнанкой живого творения. Вероятно, именно появление в горизонте человеческого присутствия огромного количества пустых мест без истории, смысла, прошлого и будущего — от парковок до опенспейсов — и обуславливает разрастание тематики застенья.

Лабиринт возникает там, где история пожирает себя, оставляя лишь сухую кожуру и бесконечность выеденных комнат.