Меня часто упрекали в том, что я розовый идеалист, что я не понимаю настоящей жизни, что я напридумывал себе человеческий мир, которого на самом деле не существует. А просто дело в том, что единственные «другие люди», которых я хорошо знаю, это Эрика. Поэтому относиться плохо к человечеству я не могу.
Думаю, как любое чудо, огромная любовь обречена выглядеть нелепо и неуклюже в пересказе. Сколько ни сыпь словами, подробностями и историями, посторонние максимум осторожно согласятся, что таки да, хороший человек был этот твой ушедший в край забвения имярек и очень мило, что он любил осьминогов.
Ты хищно всасываешь эти крохи согласия, но знаешь, что ничего-то они не поняли — ведь это был не просто хороший человек, это был целый мир — куда больше, ярче и чудеснее, чем тот, в котором по какому-то недоразумению живут все остальные и в котором теперь обречен жить ты сам. И не объяснить, что в вашей любимой дурацкой песенке прятались восемнадцать дополнительных измерений бытия, искрящихся смехом и нежностью. И не выразить, что пока вы были вместе, ты, конечно, дерзал, страдал, потел и все такое положенное обычным человеческим существам, но по большому счету жил в волшебной наполненной счастьем капсуле, которая делала страдания крошечными эпизодами в толстой книге, автор которой слишком любит своих персонажей и слишком уж увлекается описаниями «долго и счастливо».
Нет таких слов в человеческом языке, чтобы выразить всю красоту и величие твоего рухнувшего хрустального замка, поэтому ты трудолюбиво собираешь осколки и пишешь «Эрика почему-то обожала осьминогов».