Когда мы в школе проходили Серебряный век, учительница литературы Марина Владимировна спросила меня, кто мой любимый поэт этого периода. Я, не задумываясь, ляпнула «Максимилиан Волошин», что в список подразумеваемых ответов явно не входило.

— Эээ, чем же вас так поразило творчество Волошина? — поинтересовалась Марина Владимировна.

Честный ответ был бы «Я прочитала мемуары Одоевцевой о том периоде, и, кажется, все они там были немножко козлы и психи, один Волошин нормальный и ездил на велосипеде». Однако столь хрустальная честность мне в юности была несвойственна, поэтому я судорожно бросилась вспоминать хоть что-то из прочитанного у Волошина.

— А вот венок сонетов Lunaria у него классный. Даже и не представляю, как такое написать можно — чтобы не просто форму сонета выдержать, а еще и сделать так, чтобы последняя строчка одного сонета повторялась в следующем, а потом из этих строк составить единый магистрал, который тоже сонет.

— Но не кажется ли вам, что это скорее интересное стилистическое упражнение и игра с неновой формой, чем по-настоящему интересная поэзия? — еще больше удивилась Марина Владимировна, прежде не замечавшая за мной такой душевной глухоты.

— Эээ, да вроде нормальные такие стихи, — парировала я нормальным таким подростковым ответом, и мы поспешили замять мой сомнительный выбор поэтических ориентиров.

Сейчас же я думаю, что вообще-то языковая игра и эксперименты с формой, доведение языка до пределов, хулиганства с его грамматикой, ритмикой, морфологией и прочими формами, вспоминание старого, перенесение чужого, придумывание своего, оживление кадавров, создание гомункулов — это и есть мое самое любимое в литературе.

Может, кто-то и ищет в книгах смыслы, но мое главное наслаждение — это весело щелкать бусинами слов по струнам синтаксиса то в одну, то в другую сторону, вслушиваться в звяканье и всматриваться в узорчики.

А Волошин, кстати, и правда, кажется, был хорошим человеком, да и поэтом вроде бы не самым плохим.