Два кило дуранды*

Эта запись сделана в Иркутске. Нина Белоблодская получила распределение в область и работала в школе села Голуметь Черемховского р­айона. Там и осталась после войны, так как все её близкие погибли. Долгие годы преподавала химию, биологию и ботанику в сельской школе. В 1947 вышла замуж, стала Ниной Дятловой, воспитала троих детей, не считая сотен учеников. Продолжала вести личные записи. Прочитайте пронзительный «Деревенский дневник» здесь.

Рассказывает сын Нины Виктор Дятлов: «Среди тех вещей, которые в одном чемоданчике мама привезла в Сибирь, были и записки о жизни в блокадном городе».

Также он: «Большинство родственников мамы безвестно канули в войну в оккупированной Белоруссии, что с точки зрения властей было темным пятном в биографии. Об этом, как и о ее рассказах об ужасах блокадной жизни, с нею беседовали в «соответствующих органах». Возможно, из-за убедительности этих бесед даже мы, ее дети, стали узнавать о ее блокадной жизни, только став взрослыми, а немногие известные ей подробности гибели родных в Белоруссии она так и унесла с собой».

В 1960 семья Дятловых переехала в Черемхово, в 1976 после выхода на пенсию и смерти мужа Нина Константиновна перебралась в Иркутск, к детям. Воспитывала внуков, писала воспоминания.
В Ленинград приезжала только однажды, в 1970-е годы – и вместо запланированного месяца пробыла несколько дней. Сибирь стала ее домом, и она никогда об этом не жалела. Умерла Нина Константиновна в 2002 году.

Впервые ее дневник был опубликован частично еще в советское время в газете «Советская молодежь».

В 2001 году в Иркутске была издана книга Нины Константиновны «В тот год мне было двадцать лет...», куда вошли её блокадные записи, авторское предисловие и стихотворение. На следующий год ее не стало.

На сайте Сибирского Рериховского общества вы найдете в полном объеме блокадный дневник Нины Константиновны.

А здесь мы оставим цитату сына Нины Дятловой, доктора исторических наук, профессора Иркутского университета Виктора Дятлова (из предисловия к «Деревенскому дневнику» его матери):

«[...] не потому только, что каждая человеческая судьба уникальна и может быть интересна другим своей уникальностью. Что каждый рассказ о такой судьбе, особенно ставший текстом, – это вклад в копилку общей исторической памяти, без которой нет и не может быть здорового общества и полноценного человека».

#нинабелоблодская

Нина Белоблодская
2 апреля 1942 года

Раннее апрельское утро. Небо затянуто низкими тучами. Суровый ветер дует с Ангары порывами. Незнакомый, но уже родной город просвечивает сквозь сизую дымку тумана.

Я иду за назначением в облоно. Думаю о жизни, о будущей работе. Война научила ценить блага земли, показала истинную цену хлеба. Теперь я знаю, что без хлеба нет жизни. Но чтобы рос хлеб, нужно беречь и любить землю, много и упорно на ней работать. Для счастья людей необходимо, чтобы на Земле всегда рос хлеб, шумели леса, были полноводными и чистыми реки. Нужны луга с мягкой зеленью трав, разноцветная россыпь цветов, жаворонки в бездонной голубизне чистого неба. Для счастья людей нужен мир.

Буду просить назначение в сельскую школу. Постараюсь учить детей любить и уважать труд на земле, растить и беречь хлеб. Пусть дети душой почувствуют, что только земля является источником всей жизни, она — наша кормилица, залог счастья человеческого. Пока земля родит хлеб, жизнь будет продолжаться.

Здесь, на холодном Ангарском мосту, спотыкаясь и падая от слабости, я вдруг почувствовала счастье. Я счастлива оттого, что сберегла от бурь, не дала угаснуть огоньку жизни. Счастлива, что в трудные для Родины дни до конца выполняла свой гражданский долг.

Счастлива оттого, что знаю: при любых невзгодах найду достаточно душевных сил, чтобы достойно прожить всю оставшуюся жизнь.

Пусть вечно родится хлеб, растут дети и будет мир на нашей ласковой и суровой Земле!

#нинабелоблодская

Фаина Прусова
27 марта – 15 апреля 1942 года

27 марта
Началась чистка всего Л-да [Ленинграда]. Чистим улицы, дворы, и все ведь едва-едва идут. Но все-таки работаем. Это подвиг Л-да [Ленинграда]. Ведь так трудно!

29 марта
Говорят, партизаны привезли продукты. Им очень было трудно. А у нас сколько разговоров! Все рады, очень большой праздник. Партизаны — это герои.

Наденька уехала с Геней (ее жених) на фронт. Наде 18 лет исполнилось. Леня (знакомый наш) пришел и сообщил, что открыли баню, но женщины и мужчины вместе моются.

15 апреля
Пошел трамвай.
Сколько было радости. Мы ходили смотреть, как он идет. Вера Пахомова, медсестра, хотела сесть на подножку, а сама ведь еле ходит! Милиционер ее с подножки снял — заревела и вот хнычет стоит. Милиционер взял ее в охапку и втиснул в вагон. Она просияла.

Приехали Н. с Геней, веселые, угощают, пайки достают.

Геня и Н. стоят недалеко от Дачного. Это самая передовая линия. Здесь стеной стоят войска на защите Л-да [Ленинграда]. Это совсем рядом, туда даже ходит трамвай. В районе Дачного мы рыли окопы, противотанковые рвы.

Получила первое письмо от сестры Ляли. Ляля с мужем в Сибири, устроились оба учителями. И так жалеют, что на дорогу взяли от нас кусочек хлеба. Пишет, как только сели в поезд, их накормили сразу же, дали хлеба. А когда сошли с поезда, то дали супу и хлеба и кормили всю дорогу. Все-таки хорошо это, такая забота о людях. Узнала я от племянницы Оли, что моя бывшая подруга Лиза совсем плоха. (Оля с ней работает в физиотерапии). Мы с Лизой перед войной поссорились, она мне причинила большое горе: вторглась в нашу семейную жизнь. У нас с мужем все обошлось, но я с ней навсегда разошлась. Ну, а теперь стало ее жаль. Я ее навестила, снесла немного еды и к себе привела ее. Думаю, в такое тяжелое время надо все забыть.

#фаинапрусова

Это последняя запись в дневнике Ивана Ивановича Жилинского.

Весной 1942 года Иван Иванович был арестован НКВД за «контрреволюционную пропаганду», его скромное имущество было конфисковано. И при обыске дневник был изъят. Старший следователь 10-го отделения секретно-политического отдела Управления НКВД по Ленинградской обл. Ленинский обнаружил в нем «крамольные мысли» и приобщил дневник к делу как вещественное доказательство вины задержанного.

Члены военного трибунала войск НКВД Ленинградского военного округа и охраны тыла Ленинградского фронта Гусаров, Веселов и Герасимов признали Жилинского виновным и приговорили его к расстрелу.

После допросов у Ленинского тело Жилинского покрылось кровоподтеками. Их зафиксировал врач тюремной больницы.

Следователь добивался от Жилинского выдачи лиц, разделявших его взгляды. Измученный побоями, Иван Иванович назвал фамилии нескольких лиц, которые, как выяснилось, умерли до его ареста. Жилинского не расстреляли, военный трибунал заменил ему расстрел 10-ю годами лишения свободы. Но он не попал ни в тюрьму, ни в лагерь и просто успел умереть в осажденном Ленинграде.

Протоколы допросов донесли до нас некоторые высказывания Ивана Ивановича: «Я являюсь сторонником развития частной собственности, буржуазных порядков, т. е. по своим взглядам я стою за буржуазно-демократическую форму управления государством в СССР...».

Все материалы дела (протоколы допроса и обыска, дневник) с грифом «Хранить вечно» дошли до наших дней и попали в руки писателя Георгия Андреевского, работавшего в прокуратуре. Он опубликовал дневник Ивана Жилинского в журнале «Вопросы истории» в 1996 году.

Иван Жилинский
26 марта 1942 года

Оттепель продолжается. Ветер. Вечером на окне в кухне морозиком подернуло. Топлю теперь печи во всю. 25/III сменил белье на кровати и себе сделал баню. Вчера вечером первый раз в этом году разделся спать до белья. Сегодня получил в коопер. мяса 300 гр., гороху 600 гр., кроме того сменял на 250 гр. мяса Олины резинов. калоши новые и туфли «беж» (ношеные) на мясо, 350 гр. + 100 рублей. Всего имел сегодня мяса 900 гр. Одну треть сварил в супе с горохом, помолотил в мясорубке. Продал Я. А. фотоаппарат (коробка) гимназический за 600 гр. хлеба. Хлеб даст после 1-го апреля. Я научу его фотографировать.

Сейчас 2 ч. 30 м. ночи на 27/III. Иду спать. Получил извещение почты о получении 250 р. от Оли Гродской долг. К сожалению, на почте после 2-х часовой очереди не оказалось денег, и пригласили прийти завтра к 11 час. утра. Имел случай сегодня купить на 500 гр. хлеба+ 40 руб. 1 литр сладкого молока, полученного из консультации. Таким образом, я удивительно сегодня сыт и очень рационально питался. Вчера Сыропатовы продали мне 1/2 литра сиропу за 500 гр. хлеба, который отдали им 31/III. Вчера, 25/III угостил чаем с сиропом Якова Алексеевича Вересова, а сегодня угостил и даже 1 стаканом чая с молоком, остальное с сиропом.

Погода в среднем теплая, солнечная днем, с утренними небольшими заморозками, вечером хмурится на снег. Я перечитал в своем дневнике запись за 31 декабря 1941 г. и удивился, что же это, везет или нет??? Бедная Оля! Вот ей удивительно не везло; она жаждала тепла, и оно явилось в день ее смерти, начались оттепели. У нас не было дров, а с 24 марта (см. запись 24/III) у нас в комнатах было около 3 ½ куб. метра дров, напиленных и наколотых. В квартире стало давно тепло. Я переоделся, умылся и стал чувствовать, что я, наконец, живу. Оля мечтала о радио, без него скучно, его разбомбило, и оно не работало по всей Школьной ул. с 1 января 1942 г. С 20-го же марта радио по всей Нов. Дер., в том числе и по Школьной ул., исправлено и заработало. Я пришел с Горсткиной 22/III, и радио уже действовало.

Мне почему-то очень повезло последние дни по обмену вещей на хлеб, мясо, табак, сахар и т. п. Я все время хорошо теперь питаюсь — мясной суп ежедневно. В суп кладу полученную по карточкам крупу. Нашлась молочница, которая приносит молоко сгущенное из консультации (по детским карточкам). Я приобретаю за 500 гр. хлеба+ 40 руб. за литр. По 31/III я взял молоко 3 раза, 3 литра. Но вот 31/III мне не подвезло: поллитра молока я выпил с чаем, а ½ литра решил подогреть, но банка на плите лопнула и все молоко разлилось по плите. Я виноват, что стеклян. посуду поставил на плиту. Досадно, обидно и жаль молока. Вышел на Горсткину для похорон Оли (взял паспорт), но там, хотя Кузьма Семенович и выходной был, но дома не был, и стало известно, что будет ночевать у сына. Где же мне ночевать? Пустила Соловьева Ал-pa Мих. Пришел на Горсткину, оказалось, что за час до моего прихода Жакт по требованию жильцов квартиры отправил Олю на пункт, откуда увозят в общую могилу. Завтра 1/IV; поскорей бы прошел этот день 31/III, в который у меня было столько неудач и невезений. Завтра, 1/IV отдохну на Горсткиной у Кузьмы Семеновича, схожу на квартиру Зины проведать и 2/IV пойду домой, взяв с собою рюкзак книг и шинель Петра.

#иванжилинский

Иван Жилинский
24 марта 1942 года

Оттепель. Не ушел. Нашлись люди (2 военных связиста) — за 800 гр. хлеба вскрыть яму с дровами, распилить, расколоть и наносить во II этаж в квартиру. Все так и сделано. Как жаль, Оля об этом мечтала, но мы не могли найти людей. Сейчас она умерла, после ее смерти начинают исполняться все ее мечты: и оттепель появилась, и дрова напилены, и даже в квартире появилась масса заказчиков, которые вот уже третий день обеспечивают мне в среднем 600—800 граммов хлеба в день.

#иванжилинский

Иван Жилинский
20 марта 1942 года

Утром я встал на Горсткиной ул. в 6 час. вместе с К. С. Оля сладко храпела и вдруг минут через 10 замолкла. Так как К. С. должен уйти на службу в 7 час., мне надо было разбудить Олю, вставать и собираться в дорогу или решить остаться еще на сутки. Она оказалась мертва. Легкая смерть. Она истощила себя до крайности при постоянных заботах о семье П. Н., утомила себя. Вечный ей покой. Я остался еще на сутки, а потому Кузьма Семенович ушел, оставив мне свои ключи.  Со смертью Оли на двор пришла полная оттепель, о которой всю зиму так мечтала она. Я продал меховое Олино манто и муфту. Нанял женщину выполнять все, что полагается. Зашили в простыню и уложили в крайнюю комнату, которая была у П. Н. до января (вторая, маленькая). Нет Олиного паспорта, без этого нельзя сделать оформление. Придется идти в Нов. Деревню. В случайных разговорах Оля просила ее тело на случай смерти похоронить посредством кремации. Я узнал, что на Надеждинской есть крематорий. Я очень ослабел на ноги. Еле хожу.

22 марта 1942 года

На солнце +2°, в тени –2°. Пришел домой. Заказчики по фото спасли хлебом. Принял заказов на 600 гр. хлеба. Сегодня буду сыт (200 гр. за 2 карточки). Заговорило радио с 20/III 1942 г.

#иванжилинский

Иван Жилинский
17 марта 1942 года

Мороз 11°. Сегодня иду к Оле на Горстинку. Наварил самый большой котел овсяной каши и решил выяснить, сколько голодный человек может съесть. Задача неразрешимая. Котел весь каши я съел, и мало... В 3 часа ушел с санками. По пути зашел в парк Блохина проведать Фалю. Она меня угостила кофе с хлебом и сахаром. Получила в своей столовой, где она шефствует по санчасти. Фаля усиленно хлопочет об эвакуации во что бы то ни стало. Ей обещали уже в скором времени устроить. Меня связывают вещи Оли Ив. Жаль пианино, зерк. шкаф, письмен. стол Олега, ноты и проч. Все это трудно будет потом восстановить. Сейчас и продать трудно. Например: пианино продают за 900 руб., а перевозка стоит 1500 руб. Прибыл на Горсткину к Оле к 9 час. вечера. Ночевали у Кузьмы Семеновича Лосманова (комната в доме, в квартире, где жил и Петр Николаевич).

#иванжилинский

Кадры из документального фильма "Блокада", реж. Сергей Лозница, 2005, Лендок.

Пассажирский поезд повез нас дальше по сибирской земле — к заветному Иркутску. Ровно стучат колеса. Мы сидим безвольно, молчаливо, еще не веря, что выбрались из беды. Я счастлива, что рядом со мной друзья: в одиночку было бы невозможно сохранить жизнь в этом трудном пути. И какое счастье, что есть добрые люди на земле!

Едем долго. За окнами мелькают заснеженные поля, голые деревья, поселки и станции. Впервые чувствую огромность родной земли. Проходят сутки за сутками, а поезд все везет и везет нас на восток по бескрайним сибирским просторам. Тысячи километров отдаляют от войны со всеми ее жестокостями. Что ждет нас на этой незнакомой и суровой земле?

Снова и снова обсуждаем, куда ехать: в Красноярск или в Иркутск? Мое решение твердое — только в Иркутск, по направлению. Эсфирь тоже решила ехать в Иркутск.

Галя Петрусенко долго не могла принять решение:

— Мне все равно, куда. Но лучше по направлению в Красноярск — это ближе, там сразу устроят на работу. Но я боюсь остаться одна, очень ослабела. Если заболею, то некому будет присмотреть, помочь. Мне страшно...

— Да мы тебя не оставим одну, вместе поедем до Иркутска.

— А если не возьмут на работу без направления? Ведь в Новосибирске отказали. Ехать обратно я уже не смогу: нет ни сил, ни денег на билет.

— Место все равно найдем, литераторы всюду требуются. Держаться нужно вместе!

И Галя согласилась ехать в Иркутск. Ночью, когда поезд сбавил скорость и проводник объявил: «Станция Красноярск», Галина заволновалась, стала одеваться, укладывать вещи.

— Ты куда? — удивились мы.

— Буду выходить в Красноярске. Вы как хотите, а я дальше не поеду.

Мы отговаривали и упрашивали, но все было напрасно. Поезд остановился. Галя пошла к выходу. Мы ее проводили, помогли спуститься на перрон, попрощались. Договорились, что разыщем друг друга. Вскоре толпа пассажиров оттеснила нас в глубь вагона. Бросились к окнам, но Галя уже затерялась в темноте...

Стучат колеса. На исходе последние силы. Израсходованы все скудные деньги от бесценного блокадного хлеба. Одежда, верно служившая со времен суровой блокадной зимы, истрепалась, пропиталась потом, дорожной грязью, мазутом. Но конец пути близок. Теперь мы проезжаем по просторам Иркутской области. Остались позади многие тысячи километров. Пытливо вглядываемся в окружающую природу, разглядываем поселки и города, вслушиваемся в незнакомые и странные названия станций: Тайшет, Тулун, Зима, Залари, Мальта, Мегет. Что ждет нас в этом далеком и суровом крае, куда мы так упорно и долго едем? Уже не месяцы и недели, а часы отделяют нас от заветного Иркутска. Появляется уверенность, что выживем, доедем до места. Все больше думается о школе, о будущей работе с детьми, которые станут радостью и печалью, станут нашей судьбой. Те дети будут из мирной жизни — здоровые, жизнерадостные, озорные. Они еще не узнали лишений и ужасов войны, окружены заботами и лаской родителей. У них домашний уют, круг близких людей, привычная и родная обстановка. Предчувствую: будут мучительно тяжкими первые шаги на многотрудном учительском пути. Обучая детей, нужно будет многому учиться, начиная с самого элементарного: приучать лицо улыбаться, ноги — быстро и легко ходить, научиться скрывать слабости и болезни, гасить постоянный голодный блеск глаз, тренировать отощавшие клеточки мозга. Овладевать искусством учительской работы. Для этого потребуются годы жизни, огромный запас выдержки, терпения, силы воли. Но жизнь только начинается. Верю: пройдут годы, мы окрепнем и выправимся, получим знания и опыт.

#нинабелоблодская

Новосибирск. На остановке слышим команду: «Выгружайтесь с вещами!» Навсегда оставляем теплушки с широкими нарами. Сопровождающий ведет нас к эвакопункту. Здесь мы слышим неожиданную весть: это последний эвакопункт на нашем пути, а дальше должны ехать самостоятельно. Пассажиры окружили сопровождающего:
— Но у нас нет денег на билеты! Мы два месяца в пути! Все деньги потратили на питание!
— Товарищи, государство и так много сделало для вас. Вас везли бесплатно, обеспечивали продуктами в такое трудное военное время. Вы поправились, окрепли, теперь добирайтесь до нужных вам мест сами. Счастливого вам пути!

Постепенно все попутчики разошлись, мы остались на вокзале втроем. Огромный Новосибирский вокзал переполнен. Люди сидят на узлах и чемоданах, лежат по всем углам на полу. Плачут ослабевшие дети. Мы узнали, что многие по неделям не могут достать билеты на поезда. В билетных кассах стоят огромные очереди. Поезда осаждают яростно, пробиться в вагоны не каждый может даже с билетом.

Наше положение оказалось безвыходным: денег на покупку билетов нет, нет продуктов и пропусков в столовую. Мы — мелкие песчинки в бездонном море человеческих страданий. Двое суток живем на вокзале, спим на холодном голом полу. Продуктов и хлеба купить невозможно, мы ничего не едим. Потеряли всякую надежду уехать, впали в отчаяние. Решили обратиться в облоно, чтобы устроиться здесь на работу, но получили отказ: в область наехало очень много эвакуированных. Мы обращаемся к работникам железной дороги, а те лишь разводят руками. Заходим в кабинеты и комнаты, просим помочь уехать, показываем документы, но нас направляют в другие кабинеты и комнаты. Так дошли мы до заместителя начальника вокзала. Это был пожилой усталый человек с внимательными глазами. Он усадил нас, выслушал, просмотрел документы. Со слезами рассказали мы о блокаде, о трудном двухмесячном пути, о денежных трудностях.
— Пожалуйста, помогите нам уехать! Трое суток живем без еды и без денег, а ведь мы совсем недавно умирали от голода. Еще очень больные и слабые, долго не выдержим. Обидно и несправедливо умирать сейчас, после всего, что уже пережито. Спасите нас!

Он слушал с сочувствием и затаенной болью, тепло и душевно говорил с нами. Мне подумалось, что и у него есть дети, которые тоже попали где-то в беду, и он, беседуя с нами, думал о их судьбе. Потом он вызвал дежурного по станции, велел выписать бесплатные билеты и обеспечить продуктами и хлебом. Дежурный помог нам сесть в ближайший поезд.

На всю жизнь я сохраню благодарность к человеку, который по-человечески отнесся к нам, трем погибающим девочкам, и спас их от гибели.

Нина Белоблодская
1-31 марта 1942 года

От Ярославля до Новосибирска едем месяц. Это изнурительный путь. На жестких лавках больно сидеть и лежать. Многострадальные студенческие пальтишки служат и матрасами, и одеялами, и единственной теплой одеждой. На теле синяки и пролежни. Опять стали исчезать мышцы.

Первую неделю едем в пассажирских вагонах, а потом — в товарном поезде. В темных теплушках сколочены двухъярусные нары, установлены две чугунные печурки. Нары покрыты измятой соломой, лежим на них вповалку. Вскоре после переселения стали испытывать страшный зуд — в одежде оказалось множество паразитов. Они разъедают тело до кровоточащих болячек. Ночами невозможно уснуть. В вагоне остается все меньше знакомых студентов: они группами выходят в разных городах.

День за днем продвигаемся на восток. На станциях и разъездах стоим долгими часами, пропуская на запад эшелоны с солдатами, военной техникой, грузами. С запада нас перегоняют санитарные поезда с ранеными, платформы с поврежденной техникой, составы с оборудованием. Мы видим множество беженцев на вокзалах — с детьми, больными, стариками, с разными пожитками. Война выгнала их с родных мест, лишила крыши над головой. Поезда не вмещают всех желающих уехать, и они неделями сидят на вокзалах, голодные и измученные. Сердце сжимается от боли и жалости.

Мы убеждаемся, что на земле нет ничего ужаснее войны. В пути мы мало знаем о событиях на фронтах: нет ни радио, ни газет. Из теплушек выходим один раз в сутки. На эвакопунктах получаем горячий обед и сухой паек: буханку хлеба, сахар и пачку концентратов. Чем дальше едем, тем труднее с продуктами: хуже обеды, строже на выдаче сухого пайка. Подходят к концу деньги.

Блокадный паек хлеба, проданный на рынке в декабре, кормит меня уже второй месяц в бесконечно долгом пути. Вспоминала женщину, купившую наш хлеб: спасла ли она свою девочку от голодной смерти? Деньги ее меня спасли.
Постоянно мучает голод, болит желудок от черного хлеба. На станциях, где нас кормят, поезд обычно загоняют на далекий запасной путь. Чтобы добраться до эвакопункта, нужно пройти десятки путей, заставленных поездами. Приходится лезть под вагоны на четвереньках, обходить кругом длинные хвосты составов, перелезать по лесенкам через вагоны. Мы часто рискуем попасть под колеса. В столовой и продпункте выстраиваются большие очереди. Уходит несколько часов на то, чтобы накормить всех эвакуированных с эшелона. Обратно возвращаемся поздней ночью с грузом: хлебом, сахаром, пакетами, обедом для тех товарищей, кто остался в вагоне караулить вещи. Пролезать под многочисленными составами — предел всех сил...

За те несколько часов, что мы стояли в очередях, на путях многое менялось: одни поезда уходили, другие прибывали. Часто мы сбивались с пути, теряли в темноте свой поезд, выходили к другим. Несколько раз бывало и так, что наш состав отгоняли на другой путь. Можно представить отчаяние и панику, когда мы, измученные, с трудом добирались до знакомого места, а поезда на линии не оказывалось: он ушел! Остались в вагоне все вещи, документы, утрачена возможность ехать дальше! Отстать от поезда — значило погибнуть в незнакомом месте среди заснеженных путей. Но каждый раз железнодорожники помогали нам найти свой состав.

В удостоверениях появляются все новые пометки о получении хлеба: «2/III — хлеб», «3/III», «6/III — хлеб, обед, упл.» «7 марта 1942 г. Кунгур», «19/III», «20/III — хлеб», «21/III хлеб, обед, упл.»..

Из нас троих Галя Петрусенко оказалась слабее. Красавица Галя с гордой осанкой теперь стала вялой, безучастной, слабой. Она отказывается вставать, разговаривать, выходить из вагона. Ее прекрасные длинные косы спутались, нежная кожа покрылась болячками. Мы не можем облегчить ее страдания, так как и сами страдаем и мучаемся. О будущем боимся говорить — оно смутное и неопределенное.