Нина Белоблодская
1-31 марта 1942 года

От Ярославля до Новосибирска едем месяц. Это изнурительный путь. На жестких лавках больно сидеть и лежать. Многострадальные студенческие пальтишки служат и матрасами, и одеялами, и единственной теплой одеждой. На теле синяки и пролежни. Опять стали исчезать мышцы.

Первую неделю едем в пассажирских вагонах, а потом — в товарном поезде. В темных теплушках сколочены двухъярусные нары, установлены две чугунные печурки. Нары покрыты измятой соломой, лежим на них вповалку. Вскоре после переселения стали испытывать страшный зуд — в одежде оказалось множество паразитов. Они разъедают тело до кровоточащих болячек. Ночами невозможно уснуть. В вагоне остается все меньше знакомых студентов: они группами выходят в разных городах.

День за днем продвигаемся на восток. На станциях и разъездах стоим долгими часами, пропуская на запад эшелоны с солдатами, военной техникой, грузами. С запада нас перегоняют санитарные поезда с ранеными, платформы с поврежденной техникой, составы с оборудованием. Мы видим множество беженцев на вокзалах — с детьми, больными, стариками, с разными пожитками. Война выгнала их с родных мест, лишила крыши над головой. Поезда не вмещают всех желающих уехать, и они неделями сидят на вокзалах, голодные и измученные. Сердце сжимается от боли и жалости.

Мы убеждаемся, что на земле нет ничего ужаснее войны. В пути мы мало знаем о событиях на фронтах: нет ни радио, ни газет. Из теплушек выходим один раз в сутки. На эвакопунктах получаем горячий обед и сухой паек: буханку хлеба, сахар и пачку концентратов. Чем дальше едем, тем труднее с продуктами: хуже обеды, строже на выдаче сухого пайка. Подходят к концу деньги.

Блокадный паек хлеба, проданный на рынке в декабре, кормит меня уже второй месяц в бесконечно долгом пути. Вспоминала женщину, купившую наш хлеб: спасла ли она свою девочку от голодной смерти? Деньги ее меня спасли.
Постоянно мучает голод, болит желудок от черного хлеба. На станциях, где нас кормят, поезд обычно загоняют на далекий запасной путь. Чтобы добраться до эвакопункта, нужно пройти десятки путей, заставленных поездами. Приходится лезть под вагоны на четвереньках, обходить кругом длинные хвосты составов, перелезать по лесенкам через вагоны. Мы часто рискуем попасть под колеса. В столовой и продпункте выстраиваются большие очереди. Уходит несколько часов на то, чтобы накормить всех эвакуированных с эшелона. Обратно возвращаемся поздней ночью с грузом: хлебом, сахаром, пакетами, обедом для тех товарищей, кто остался в вагоне караулить вещи. Пролезать под многочисленными составами — предел всех сил...

За те несколько часов, что мы стояли в очередях, на путях многое менялось: одни поезда уходили, другие прибывали. Часто мы сбивались с пути, теряли в темноте свой поезд, выходили к другим. Несколько раз бывало и так, что наш состав отгоняли на другой путь. Можно представить отчаяние и панику, когда мы, измученные, с трудом добирались до знакомого места, а поезда на линии не оказывалось: он ушел! Остались в вагоне все вещи, документы, утрачена возможность ехать дальше! Отстать от поезда — значило погибнуть в незнакомом месте среди заснеженных путей. Но каждый раз железнодорожники помогали нам найти свой состав.

В удостоверениях появляются все новые пометки о получении хлеба: «2/III — хлеб», «3/III», «6/III — хлеб, обед, упл.» «7 марта 1942 г. Кунгур», «19/III», «20/III — хлеб», «21/III хлеб, обед, упл.»..

Из нас троих Галя Петрусенко оказалась слабее. Красавица Галя с гордой осанкой теперь стала вялой, безучастной, слабой. Она отказывается вставать, разговаривать, выходить из вагона. Ее прекрасные длинные косы спутались, нежная кожа покрылась болячками. Мы не можем облегчить ее страдания, так как и сами страдаем и мучаемся. О будущем боимся говорить — оно смутное и неопределенное.