Два кило дуранды*

Едем. Место открытое, до самого горизонта лед и снег. Бесконечно тянется ледяная дорога. Автобус объезжает что-то темное: видимо, остатки грузовика на льду, разбросанные вокруг ящики, мешки, пакеты.
— Продукты везли в Ленинград. Прямое попадание.
Автобус опять сворачивает в сторону. Впереди вешки стоят, а за ними большая полынья. Автобус осторожно пробирается по опасному месту. Дальше — еще полыньи с черной водой.
Становится страшно:
— Отчего эти полыньи?
— Вчера бомбили. Не замерзли еще. Больных людей не щадят, гады!
Идут встречные машины с грузом: везут ящики, мешки. Это продукты в Ленинград.
Сумрак окутывает ледяную пустыню, только фары вырывают из темноты светлую дорожку. Совсем стемнело, когда впереди засветились огни.
— Подъезжаем, готовьтесь к выходу! Теперь вы на Большой земле!
Сердце переполнено благодарностью к людям, которые спасают нас, не щадя собственной жизни. И снова теплая столовая, белый хлеб, масло, сахар, горячий обед. Разыскала всех своих друзей. На душе огромная радость — мы вырвались из блокады! Теперь мы будем жить!

***
От Ладоги до Ярославля Ленинградский спецпоезд шел больше недели. Он долгими часами простаивал на станциях и разъездах, пропуская составы с танками, машинами, орудиями и разным военным грузом, поезда с ранеными. Один раз в сутки спецпоезд имел длительную стоянку: мы получали на эвакопунктах горячий обед и сухой паек (булку хлеба, сахар, концентраты). На наших эвакоудостоверениях ставился штамп или пометка: «Хлеб, 6/II», «Хлеб, обед, 8/ II»... Обеды и продукты мы выкупаем за свои деньги. Выручают 125 рублей, за которые я продала на рынке дневную норму хлеба. Тогда, в декабре, продажа хлеба привела меня к голодному умиранию. Теперь эти деньги спасают жизнь в долгом и трудном пути.
День за днем едем по родной земле. Глядим и не наглядимся на ее просторы. Не можем нарадоваться счастью: мы выбрались из блокады! Всюду на станциях видим чудо — здоровых, сильных людей! С удивлением смотрим на их быструю походку, обветренные румяные лица, на сильные руки с тяжелым грузом. Видим, как мужчины и женщины быстро бегут к вагонам. С замиранием сердца ждем, что они упадут, а потом не смогут подняться, поползут на коленях. Но они бегут, не падают, а потом ловко поднимаются по высоким ступенькам вагонных лестниц. Это как сон или сказка. Ведь мы много месяцев не видели здоровых людей, отвыкли от нормальной человеческой жизни. Мы прибыли на Большую землю из совершенно другого, жестокого и страшного мира. И теперь всему удивляемся, всему радуемся. На каждой станции, где стоит наш спецпоезд, собираются толпы людей. Они с удивлением и страхом смотрят на нас, блокадников. Люди скорбно молчат. Мужчины снимают шапки, опускают головы, женщины плачут. Нам это неприятно. Хочется быстрее стать такими, как все. Ведь нам всего по двадцать лет...
Студенты в поезде разбились группами по местам следования. Все находят попутчиков. На станциях из поезда выходят с вещами счастливые товарищи. После всех мучений они приехали домой, в родные семьи. Радость их безгранична. Очень многие едут до Ярославля, Казани, в Казахстан. Мы представляем, как они приедут домой и как их матери — похоронившие и оплакавшие их — не поверят своим глазам. Как будут трогать руками их худенькие плечи, разглядывать усохшие, черные от грязи лица с ввалившимися голодными глазами, как будут плакать над их муками и радоваться, что их девочки вернулись домой живыми. А потом начнут отмывать, откармливать, залечивать. Будут всеми возможными и невозможными способами доставать хорошие продукты, многие недели восстанавливать их здоровье и силы. Их вылечат, поставят на ноги, вернут здоровье. Осенью они приступят к работе в школе здоровыми людьми. И мы радуемся за своих товарищей. Но трудна и неопределенна судьба тех выпускников, что едут в незнакомые места по назначению. Их встретят на работе как обыкновенных здоровых людей. От них потребуют силы, энергии, молодого задора, здоровья, умения работать с детьми. Их слабости и болезни останутся непонятыми, их нужды — раздражающими. Что ждет в далекой и суровой Сибири? Где взять силы для новых испытаний?

Нина Белоблодская
3-10 февраля 1942 года

В вагоне тепло. Рядом сидят товарищи и друзья. Поезд набирает скорость. Мелькают заснеженные леса, поляны, станции и небольшие поселки. Всюду следы войны. В душе притаился страх: вдруг налет, бомбежка? Но все обходится благополучно. На конечной остановке выгружаемся, помогая друг другу. Военный в теплом полушубке приветствует нас:
— Товарищи ленинградцы! Поздравляем с благополучным прибытием на Ладожское озеро! Сейчас вы отдохнете, получите горячее питание, а потом на машинах вас переправят на Большую землю!
В длинных бараках оборудованы столовые. Очередь, ожидание, и мы в раю! Теплое помещение, столы с лавками, чудесные запахи еды и свежего хлеба. Солдаты разносят белый хлеб, масло, мясной рисовый суп, сладкий чай. Это кажется сказкой, чудесным сном. Вкусовые ощущения обострены до предела. Каждый глоток бульона кажется пределом вкусности. Белый хлеб с маслом хочется жевать бесконечно. Но голодный желудок требует быстрейшего наполнения — все спешат, глотают, не прожевывая куски.
Врач в белом халате предупреждает:
— Не спешите, откусывайте маленькими кусочками! Хлеб запивайте жидкостью! Будьте осторожны! Сейчас очень опасный момент: от переедания может наступить смерть. Прислушивайтесь к себе!
Но вмиг съедены хлеб, масло, рисовый бульон. Вылизаны до последней капли глубокие чашки. Сытости нет. Голодные глаза с мольбой смотрят на врачей, молчаливо кричат, просят, умоляют...
— Товарищи дорогие, мы хорошо вас понимаем. Мы могли бы дать вам больше еды, но нельзя. Поймите— это смертельно! На том берегу Ладоги вас опять накормят, а сейчас — до свидания! Желаем вам счастливого пути!
Медленно выходим на мороз. Длинная очередь ждет своей доли счастья... Лед покрыт снежными заносами, дует поземка. Вдали стоят два крытых грузовика, идет посадка. Галя, Эсфирь и я держимся вместе. Девочки прибавляют шаг:
— Быстрее, быстрее! Мы не успеем!
Я запинаюсь, падаю. Пробую встать, да не могу. Мимо проходят незнакомые люди с узлами. Все спешат к машинам. Я плачу, протягиваю руки:
— Помогите! Помогите встать!
Но люди боятся подать руку: если упадут, то сами не встанут. Одна машина дает сигнал, медленно отходит. За ней — вторая. Слышны крики, плач. Проходит военный, громко успокаивает:
— Не волнуйтесь, все уедете. Сейчас подойдут автобусы. В них теплее ехать. Ждите спокойно.
Автобус остановился далеко. Толпа двинулась на посадку. Я не могу управиться с чемоданом и мешком: нет сил. Решаюсь оставить мешок на льду. Вокруг валяются брошенные вещи—узлы, чемоданы. Кое-где лежат застывшие тела. Все это припорошил снег. С одним чемоданом легче. Я везу его по снегу на Валином пояске. Спотыкаюсь, падаю, ползу. Собираю последние силы. Только бы сесть в автобус! Но автобус полон! Он дает сигнал, медленно отходит. Чувствую, что замерзаю. Ледяной ветер продувает насквозь. В крытые грузовики не пытаюсь сесть: мне не забраться в кузов по железной лесенке. Кругом чужие, незнакомые лица. В отчаянии сажусь на лед. Стало страшно: знаю, что без товарищей пропаду. И другие волнуются, расспрашивают у дежурного — встретимся ли с теми, кто уехал раньше? Он успокаивает:
— Не нужно волноваться. На том берегу вас ждут. Поезд подадут лишь тогда, когда всех перевезем.
— А почему машины останавливаются в разных местах? Мы измучились бегать!
— Здесь опасное место, скапливаться нельзя, потому что фашисты бомбят и обстреливают. И машины идут по льду не группами, а в одиночку.
Над головой беспощадное небо. В любую минуту могут появиться вражеские самолеты.
— Товарищ военный, а немцы бомбят машины с людьми?
— Да, налеты бывают часто. Но вы не бойтесь. Вам очень повезло с погодой: ветер, снегопад, плохая видимость. Сегодня не полетят бомбить!
К нашей группе автобус подошел неожиданно. Я вползаю по ступенькам на четвереньках, военный помогает погрузить чемоданчик. Автобус постепенно заполняется.

Иван Жилинский
7 февраля 1942 года

Мороз 16°. Оля ушла в город, дают масло коровье. Стали кое-что давать по январским карточкам, когда уже миллиона 2 ½ народу вымерло. Теперь покойников многие из-за трудности похоронить не довозят до кладбища, а по Новой Деревне бросают. Один лежит за забором у Земск. больницы, другой — ближе к нам. Возле мастерских памятников на Серебряковом много их оставлено. 
Оля удачно получила масло, 300 гр. Устроили чай с хлебом и с маслом. Причем с 5/II мы без мамы, но с маминым пайком. Горе, грешно, дико, но мы оживаем; правда, все это очень ничтожные порции, но все же. Сварили последний клей на холодец и поставили на ночь в комнату Петушкова, чтобы застыло. У мамы в сундучке на дне я нашел просыпанных граммов 20 рису. Оля одну тарелку холодца сварила с рисом, и мы съели, как суп. Хорошо.

Завтра — воскресенье, работает моя коммерческая фотография с 11 час. до 2-х. 
Т. к. я на службу ходить не буду, то теперь всем будем объявлять, что фотография работает ежедневно с 11 до 2. Помещение подготовили в комнате Гродских. Мама лежит на кровати у окна, заставили шкафом и пианино. Оля принесла газету, но ничего утешительного нет. Просто удивительно, что о нашей блокаде нет никаких радостных известий. Никто ничего не знает о положении на фронте! Радио у нас в Нов. Дер. не работает, Оля слыхала, что по Каменноостровскому пр-ту, близ Райсовета и Лопухинки, уже радио говорит. Видимо, доберутся починку сделать и у нас.

#иванжилинский

Иван Жилинский
4 февраля 1942 года

Мама умерла днем в 4 ½ часа. Она перешла из Олиной (Иван.) комнаты в мою, говоря, что она замерзает. Потом присела на свое место у стола с самоваром у печи и сказала мне: «Вот, Ваня, оставляю тебе после моей смерти все, что останется: серебряную столовую ложку и две чайные и серебряную чарочку — Вам для серебряной свадьбы. Дарю тебе как старшему сыну, больше ничего я тебе, хоть и хотела бы дать, но не имею. А из вещей все твое. Употреби часть на мои похороны. Потом прибавила, что какие у ней вещи? Что и зимнее старое, и осеннее пальто она получила с моего плеча, платок дала Ольга Николаевна, туфли тоже и т. д. Потом она посмотрела на стол похвалила самовар и добавила: «С большим удовольствием я пила чай из самовара, но если умру, то вот, Ваня, эту мою чайную кружку и блюдечко береги, если когда все соберетесь, то пей с гостями из нее чай и говори, что я тебе ее подарила и из этой чашки с наслаждением пила чай, когда в Лен-де был голод». 

Я весь день был дома, т. к. этот день у меня посвящен коммерческой фотографии. Очень интенсивный обстрел Лен-да из дальнобойных. В ночь на 4/II я съел у Оли весь хлеб, 500 гр. 4/II утром в очереди у хлебн. магазина купил 400 гр. за 180 руб. хлеба и принес Оле. Сегодня снял домуправа; вышло хорошо, и через 2 часа отдал ему пару карточек. 
Оля пришла из города к 18 час. Мама была уже холодная. А дело было так. Она со мной разговаривала часов в 15, пока я делал карточки, а часов в 16 из кухни слышу: «Ой, ой», и мама шлепнулась на сундук у стола, взялась за сердце. Я, подбежав, предложил валерианки, и пока я вернулся из комнаты от ее аптечки, она отвалилась на сундуке навзничь и слабо, слабо дышала, а потом и перестала дышать. 
Я стал ждать Олю. Когда она пришла, мы перенесли ее в комнату Оли Гродской, где ее кроватка. Раздели, помыли, одели и уложили по-христиански на кровать, поставив у изголовья ее любимую икону. 
Вот и мы, грешные, решили пока никому не говорить о смерти. Ведь надо собрать хлеб (ее же паек) на то, чтобы вырыть могилу, сделать гроб и т. п. Ведь на деньги ничего не делается, а только за хлеб, а где же его взять, как не таким способом? Ну, заодно решили и себя хоть немного поддержать, т. к. придется во время похорон потратить очень много энергии и сил, а силы-то этой нет. 
Так. обр., у нас теперь в доме очень много покойников собралось: Усачев, Федоров, сын Усачева, Сыропатов, сын Анны Вас., наша мама и еще на очереди есть слабые, безнадежные, изголодавшиеся.

#иванжилинский

Фаина Прусова
1 февраля 1942 года

Мы переехали жить к Арсеньевым (это моя племянница). С нами переехала моя племянница Ольга См., а за ней и ее сестра Аня. Печь топим хламом, книгами.

Мы прикреплены на получение продуктов в магазин, а до сих пор были прикреплены к столовой и получали суп дрожжевой. Мы все вместе с февраля станем получать паек на месяц — 500 гр. пшена, 250 гр. повидла, 250 гр. селедки, 250 гр. масла.

Из поэмы В. Инбер:
И Ладога, как птица пеликан,—
Самопожертвования эмблема,
кормящая птенцов самозабвенно,
великий город, город-великан,
питала с материнскою любовью
и перья снега смешивала с кровью.

Боря в пол-ке [поликлинике] принимает в шинели, также рукавицах. Так холодно, что чернила замерзают. Как трудно бедным студентам. Сегодня Б. упал на мосту и лежал, пока не подняли. Как хочется, скорей чтобы прогнали проклятых немцев. Живем надеждой и думаем, что все будет хорошо. Еле тянемся.

Что творится! Как люди умирают! У моей подруги Нины Волк за месяц вся семья умерла — 5 человек. Просыпается один раз — муж мертвый. Через несколько дней в мешке дворничиха несет ее свекровь (она была маленькая ростом). А сама-то Нина на что похожа — почернела совсем.

Событие! Рядом с нами (больницей) стали греть воду. Дают по чайнику в день. Ведь это как хорошо! Спасибо им, как радостно попить горяченькой воды и как приятна эта забота о людях.

Немец бомбит, обстреливает, кровь льется рекой. Кто стоял в очереди, всех ранило, и убитых много. И все-таки, несмотря ни на что, паники в городе нет. Все работают, а ведь немец-то рядом.

Как мне обидно, что я вроде не ценила свой родной Ленинград. Мало рассматривала все его замечательные музеи, сады, Неву. Кончится война — все обойду.

А сейчас наш город стоит весь в осколках, дома разрушены, везде трупы, сугробы везде. Улицы пустые, трамваи стоят, занесенные снегом. И так жаль Л-д [Ленинград].

Несмотря на все тяготы и лишения — город живет. Дети учатся в подвалах. Даже артисты концерты устраивают. Правда, все люди работают от мала до велика, большинство живет уже в учреждениях, коллективно!
В нашем отделении Ал. Ник. Шокунец как нас всех бережет, как заботится о всех. Многие больные оценили наш труд. Напр[имер], больные маленькой палаты — их 4 человека — узнали о дне моего рождения. Прихожу утром на дежурство, а они все поздравляют меня и дают подарки. Доктор Витлина дарит красивую чайную чашку, а в ней 1/2 супу. Вторая больная — ломтик брюквы (ей привезли из Парголова), третья — корочку хлеба, а четвертая — вышивку. Я стою, слезы на глазах. Так это было трогательно.

Получили мы открытку о гибели Сашеньки (сын Бориса, двух с половиной годиков), погиб в дороге, ведь немцы не щадили и детей. Так Б. опечален, просто жаль на него смотреть.

Буржуазные страны Л-д [Ленинград] называют город Мертвых, а город живет, борется!
Не удается немцу нас задушить! Все-таки через Ладогу везут кое-что.

И вот утром я сдаю дежурство в бол-це[больнице], а Б. приходит на прием в поликлинику и говорит: «Мамочка, ведь у нас сегодня обед! Надюшка получила продукты и варит суп. Я не могу даже сегодня вести прием как следует — отпущу больных и приду сразу обедать». Наш первый горячий суп. Почти полгода не ели своего супу. Мы даже по две тарелки съели. Согрелись, насытились и сели пить чай (воду) и выпили чашек по 5—7 с сахаром!

Прожили у Арсеньевых месяц и решили переехать к А. А. (это Б. жена бывшая), она эвакуируется. У них 4 комнаты, квартира теплая. Перевезли мы свое скромное имущество на санках.

#фаинапрусова

Я сижу у железной печурки, изнемогая от усталости, голода, стужи. Тепло возвращает меня к жизни. Душа переполняется радостью встречи с родными людьми. Плавится в маленьком котелке снег — тетя готовит ужин. И мы рассказываем, рассказываем друг другу о жизни в январе.
— Отец умер в ночь под Новый год, как раз месяц назад. Он все время был в сознании, говорил с нами. Утром, когда мы пришли на кухню, он уже закоченел, лежал, свернувшись комочком, на плите. Мы завернули его в покрывало и положили в зале возле ванны со снегом.
— Мы не могли нести тело отца на улицу, как многие делают, — говорила тетя.— Он отдавал нам свой хлеб, спасая от смерти. И мы должны были выполнить последний долг: отвезти его на кладбище. Но сами не имели сил, очень ослабели. Узнали, что дворник из соседнего дома увозит покойников за хлеб. — Тетя заплакала.
— За работу он брал два кг хлеба. Мы получили хлебные карточки за январь на нас с мамой и на тебя. Но ты не приходила. Мама стала собирать хлеб с твоей карточки на похороны отца. Извини нас за это.
— Мы две недели собирали хлеб, а отец лежал все это время в зале. Мы голодали, но ни одного кусочка его хлеба не тронули. Потом мама привела дворника, отдала ему хлеб. Уложили отца на санки, и он увез...
— А как там, на кладбище?
— Дворник рассказал, что мертвые лежат огромными штабелями. Их каждый день привозят на машинах и санках, там складывают. Хоронить будут весной, когда оттает земля.

Тетя горько плакала, а Валя успокаивала:
— Мамочка, нельзя плакать. Береги силы. Нам нужно держаться.
Но тетя не могла успокоиться, говорила сквозь слезы:
— Мы теперь совсем одни. Когда свалимся, то никто не узнает и не поможет. Мне Валю жалко: только бы она выжила. Боже, боже, за что нам такие муки?
— Мамочка, не надо, не одни мы — весь город так живет! Давай лучше ужин собирать — вода в котелке кипит!

Тетя собрала ужин: поставила на столик три кружки, ложечки, пачку кофе. Налила в кружки кипяток. Засыпала по чайной ложке кофе.
— Это все, что есть в доме. Кофе хороший, хлебный, в нем ячмень, овес. Это тоже хлеб. Пейте, девочки.

Стало теплее, но пустой желудок требовал пищи.
— Тетя, вы получили мои хлебные карточки на февраль?
— Нет, тебе не выдали карточек: нужна справка, что ты жива. На завтра остался один талон. Возьми его. Извини нас, что не сохранили твой хлеб.
— Тетя, я завтра пойду в институт. Нужно все узнать, взять справку. Потом ослабею, сил не хватит. Если найду своих друзей, то останусь ночевать. Вы не беспокойтесь.

Валя убирает с кровати книги, конспекты. Я удивлена:
— Неужели ты еще учишься?
— У нас зимняя сессия. Готовлюсь к экзаменам. Улеглись все трое на Валиной кровати в пальто, платках, обуви. Согревались под одеялами и перинами.

#нинабелоблодская

Нина Белоблодская
30 января 1942 года

Я медленно бреду по пустынным улицам — маленькая живая пылинка в бездонном океане стужи. Терпеливо и бережно несу слабый огонек жизни. Кто дал его мне? Для чего? Куда я должна его донести? Зачем столько мук и страданий? Есть только чувство долга: уберечь от последнего порыва студеного ветра... не загасить... Куда нести сегодня этот слабый огонек? В студенческое общежитие? Да остался ли кто из друзей в живых? К дяде... Может быть, шальная бомба давно превратила знакомый дом в развалины. А может, они все умерли от голода?

Уже несколько часов иду по незнакомым пустым улицам. Еле передвигаю негнущиеся ноги. С каждым шагом все меньше сил. Нельзя садиться: замерзну. Только вперед... Только вперед! Холод пробирается под одежду, стынут руки и ноги. Подошел к концу короткий зимний день. Сгустились сумерки, когда увидела я знакомые двери под аркой. Живы ли? Стою у дверей, а кругом темнота и холод. Звоню, жду: тишина... Если не откроют, то здесь я и замерзну... Звоню с отчаянием, стучу ногами в дверь, плачу: нет ответа... Сажусь у дверей на снег: это конец! Потом вспоминаю, что недалеко дворницкая. Достучалась. Вышла женщина. На мой вопрос — живы ли, ответила:
— Три дня назад видела дочь. Стучи сильнее, должны быть живы.

Снова иду к заветным дверям: стучу, громко зову. Слышу шаги — кто-то подошел к дверям, слушает. Наконец, зазвенели крючки и запоры. Светит коптилка в прихожей. Вижу опухшее лицо тети, ее отекшие руки с толстыми негнущимися пальцами.

Я обняла тетю, целовала и плакала. А она не верила, что это я, живая. С удивлением оглядывала, трогала руками:
—Ты жива? Почему не приходила целый месяц? Да как ты обходилась без хлебных карточек? Где была? Проходи быстрее.

Тетя идет впереди, несет коптилку. На кровати сидит обложенная подушками Валя. На ней теплая шапка, шарфы, зимнее пальто. Поверх ватных одеял раскинута широкая перина. Лежат книги, тетради, листы бумаги. Лицо желтое, усохшее. В огромных глазах радость и удивление:
— А мы не надеялись тебя увидеть, так долго не приходила.

Дорогие читатели!
Дневник Берты Злочевской прерывается 26 января 1942 года, поэтому эта публикация - завершающая для ее записей. Из различных источников мы знаем, что Берта Владимировна до середины февраля находилась в Ленинграде, а 19 февраля 1942 г. была уволена из Академии наук в связи с предстоящей эвакуацией. Выехала она вместе с другими сотрудни_цами Академии в Свердловск, где воссоединилась с дочерью Наталкой и другими членами семьи.

После возвращения из эвакуации, с 1 июля 1944 г. Берта Владимировна работала в библиотеке Института русской литературы (Пушкинский Дом). Умерла Берта Владимировна в 1968 году в возрасте 74 лет.
Дневник Б.В. Злочевской хранится в личном архиве дочери Н.Г. Суховой, записи из него были официально опубликованы в 2019 году в книге "Блокада глазами очевидцев". Сама Наталья Сухова прожила долгую жизнь и была выдающейся деятельницей науки, авторкой многочисленных научных трудов.

#бертазлочевская

Берта Злочевская
26 января 1942 года

Понедельник. День ото дня все становится страшнее. Третьего дня прибавили еще хлеба (служащим — 300, рабочим — 400, иждивенцам — 250), обещали нам с 1/II рабочую карточку на хлеб, половинную вырезку талонов в столовой и т.д. А в это же время случилась какая-то большая авария на водопроводе. Петроградскую залило; во всем городе нет воды и все ходят к прорубям в Неве; часть хлебозаводов стала (а сегодня, может быть, и все), и сегодня на Васильевском не получить было хлеба. Я испугалась и поторопилась взять в буфете, хоть мне и не надо, на завтра, получила нечто страшное.
Хлеб повысили в цене (1.70), но качеством он опять стал отвратительный: рассыпается, как песок. Из-за отсутствия воды перестало работать отопление в библиотеке, но нас здесь все-таки заставляют сидеть с 10—4-х, правда, хоть через день. Дыханье стынет. Люди мрут, мрут от холода так же, как от голода, вернее, этот холод окончательно убивает измученных, обессилевших людей. Какое-то проклятие висит над Ленинградом: вдобавок ко всему стоят аховые «крещенские» морозы до 30 и больше градусов. Начались пожары от бесчисленных буржуек и т. к. нет воды, то их никто и не тушит. Здание горит, пока не выгорает. Гостиный горел неделю и дымится, кажется, еще и сейчас.
На улицах: у порога госпиталя, госпиталя (подчеркнуто автором. — Ред.) лежит на земле человек с открытыми глазами, не понять — живой или мертвый. Под ним кусок картона. Никто не останавливается. Мне сказали, что он лежит уже 3 дня, но я думаю, что это неправда, потому что он был одет в хорошую зимнюю одежду, а сейчас раздевают почем зря. Брат Бохановской не то умер и потом был раздет, не то замерз, потому что его раздели, когда он упал от слабости.
Другая картинка: два милиционера поднимают труп на салазки, чтобы везти в морг; у дверей булочной в хлебной очереди пожилой человек рабочего вида умирает. Милиционер усаживает его на какую-то бочку, засовывает в рот кусочки хлеба, пытается удержать его в вертикальном положении, расспросить, но тот валится, не говорит, не жует, и милиционер в отчаянии реквизирует у проходящей женщины салазки, чтобы отвезти в отделение.
Вообще салазки — основной вид транспорта Ленинграда. На салазках возят покойников, главным образом покойников, в гробах и, в особенности, без гробов (а один раз я видела, наоборот, как тащили хороший гроб прямо по снегу на веревочке. Тащут гробы обычно женщины), дрова, буржуйки, чемоданы и мешки эвакуированных, скарб погорельцев, и увы! продукты в магазины. Этим способом снабжения и объясняется то, что даже то скудное, что нам полагается, и то не получить. Я до сих пор не могу получить своих несчастных 250 гр. сахару.
Нет, видно, не вырваться нам из этого ада, потому что ехать в такой мороз даже 5 часов на автобусе я не в состоянии, а здесь вопреки здравому смыслу становится с каждым днем все хуже. Я больше 2-х недель не раздеваюсь и не моюсь, а надето на мне суконных и шерстяных шкур штук шесть и все же бывают ночи, когда я не сплю от холода. Температура в комнате (у Зины, у меня — 3°) 5-8°. Последние дни просыпаюсь с совершенно отекшей физиономией. На Арсения страшно смотреть.

#бертазлочевская

На стене объявление: «Срочно!
На продукты меняю фасонный гроб
Размер ходовой. Об условиях точно —
Гулярная, девять». Наморщил лоб
Гражданин в ушанке оленьей,
Протер на морозе пенсне,
Вынул блокнот, списал объявленье.
Отметил: «справиться о цене».
А баба, сама страшнее смерти,
На ходу разворчалась: «Ишь, горе великое!
Фасо-о-нный ещё им, сытые черти.
На фанере ужо сволокут, погоди-ка».

Н.Крандиевская-Толстая, 1942

Фаина Прусова
24-31 января 1942 года

Умер муж. Умирал тихо. Только сказал: «Ф., прости меня за всё», а Б. [сыну Борису] сказал: «Желаю быть профессором». Он в этот день пошел за хлебом с утра. Приходит и говорит: «Я пришел без хлеба, теперь не выжить. У меня мальчишка отнял хлеб. И вот я чувствую, что в сердце опустело...» Как раз Б. пришел, стали его успокаивать. Н. [дочь Надежда] пришла случайно. Б. и Н. плачут, а я нет. Я знаю, что завтра и мы умрем. Но все-таки мы с Б. повезли его в больницу. Там сделали укол — но уже всё... Мы сдали его в покойницкую, т.к. хоронить нет сил. Тосин муж сказал: «Отвезем на Волково кладбище», а другой шофер сказал: «Повезем на Пискаревское, я еду туда». Так я и не знаю точно, где он похоронен.

***
Воды лишились совершенно.
Приходит к нам А. А. Мы все трое лежим. Говорит: «Борис, хорошо, что у тебя умер отец, вам будет легче». И видит, что Б. уже совсем плохо, дает кусочек дуранды: «Съешь один, а с ними (т.е. со мной и Наденькой) не делись». Я показала Б. – гони ее, тем более Наденька расстроилась, говорит: «Мамочка, если Б. съест один дуранду — больше он мне не брат». Ну, ушла А. А., мы согрели кипяточку, поели, попили тепленького и легли.

А. А. зовет к ним переехать. Говорит: «я должна эвакуироваться. Дураки, кто остается» и т.д. Обещает навсегда отдать две комнаты (у них с матерью квартира в 4 ком[наты].)

С трудом поднялась на 2-й этаж к сестре Ляле. Миша совсем плох.
Сосед наш умер. В нашей бол-це [больнице] очень нехорошо во многих отношениях. Особенно отличаются Г., М. и Л. Но не хочется портить свою тетрадь. Это ведь только трое, а остальные все хорошие, работают честно. В нашем отделении всё хорошо. Мы все дружны, чисто у нас. Все стараемся, поддерживаем друг друга. Наш начальник Ан. Шакунов оч[ень] хороший, добрый, заботится о нас.

Иду с работы, и сердце замирает, а вдруг... Прихожу: еще тянутся — живы. Я скорей погрею водички, подниму их, вымою лица. На Неву схожу с бидончиком, попьем тепленькой водички с корочкой хлеба.

Строки из поэмы В. Инбер:
Как тягостно и, главное, как скоро
теперь стареют лица.
Их черты доведены до птичьей остроты,
Как бы рукой зловещего гримера —
Подбавил пепла, подмешал свинца —
и человек похож на мертвеца.
Открылись зубы, обтянулся рот,
лицо из воска,
Почти без центра тяжести походка.
Начало гибели — распад белка…

Санитарка Дуся Малахова все ночи не спит, бедная. Муж у неё от голода сделался ненормальный и ночью всё собирается съесть детей, и она их караулит. Слава богу, умер.

Если очень много привезут раненых, то помогать приходится, хотя дежурство и кончилось. Наша доля такая — всех успокоить, помочь, утешить, обласкать. Лично я люблю свою работу и всю душу отдаю уходу за больными. В нашем отделении все, все очень хорошие.

Иван Жилинский
19 января 1942 года

Мама достала у Марии Николаевны (молочницы) ½ литра молока за 25 руб. и дала еще 25 руб. — на субботу ½ литра. Наш суп сегодня обошелся нам в 26 руб. Чуть не купили саночки дров за 70 руб., но подскочил человек с табаком, сорвалось. Оля (Ив.) оставила «Новинку», жидкость: оказалось, горит. Стали освещаться в фитюльках. Еще свет на пару дней. Купил чая 50 граммов за 65 руб. Радио заговорило в 21 час, но в 23 часа прекратило действие.

20 января 1942 года

Мороз 20°. У нас в комнате 1 ½° утром. Вся беда, что на деньги ни купить, ни нанять пилить дрова, а сил нет. Радио работало лишь ½ часа о Ленине.

21 января 1942 года

Мороз 17°. Продал последний свой табак за сахар. Имеем 180 гр. песку. Разочарование — прибавки хлеба нет.

#иванжилинский