Два кило дуранды*

Жители блокадного Ленинграда на улице. На заднем плане на стене дома — плакат «Смерть детоубийцам». Предположительно зима 1941-1942 г. Автор: Николай Хандогин.

Иван Жилинский
18 января 1942 года

Мороз 19°. Оля ходила в город. Видала, что в некоторых магазинах выдают пшено и перловую крупу. Веселее: значит, появилась, будет и у нас. Ведь крупы мы не видали 2 м-ца. Ни разу не получали ни сахара, ни замены его. Все ждут, все говорят о увеличении пайка хлеба с 21/I, ко Дню смерти Ленина. Смертность необыкновенно возрастает. Оля видала лежащую мертвую девочку на Строгановом мосту. На берегу — мертвый старик.

Воскресенье. Вся Мигуновская улица покрыта едущими саночками с покойниками, в гробах и без гробов. В несколько рядов везут и тащат за собою лопату, ломик и т. п. Сегодня — перерегистрация карточек. У Серебряникова пропадает карточка покойной жены на 200 гр. хлеба в день. Федорова опечалена: не успел умереть муж, как перерегистрация карточек и хлеба; не поест. Держит покойника в секрете, в сарае. Вчера 17/I умер и Усачев. Тоже жена вынесла в сарай и держит в секрете. И та, и другая предъявили паспорта, и карточки перерегистрировали.

Обеды в столовых без ложек, люди многие суп-водичку едят через край тарелки или лакают, как коты. Утром у нас в комнате было всего 1° тепла. Поесть нет ничего ни крошки. Чай. Мама бодра и здорова.

У всех в городе холод адский. За водою люди в городе не приспособлены ходить, нет ведер, ходят с чайниками и проч. Наблюдается обвес в хлебных. Нас уже обвесили на 102 гр., 133 гр. и 129 гр. Ежедневный обстрел дальнобойными по городу. Слышна канонада с Карельского. Радио не работает.
15/I мама от молочницы получила ½ бут. молока за прежние остатки пищи. Телилась корова. Имели чудный обед с мукой.
18/I заварили с Олей большую банку чудной горчицы, туда сахарку, остаток пудры, лимон, кислоты, соль, укс. эссенции (Оля достала) и т. п. Горчица обещает быть дивной. Дадим выстояться до 25/I. Говорят, что с 21/I хлеба прибавят по 50 гр. и к празднику дадут по 100 гр. конфет. За пачку папирос «Южные» — 100 гр. хлеба.
Променяли 2 шапки-ушанки по 200 гр. Прибавилось 400 гр. Променял свои карманные часы за 1 ½ кило хлеба, получил пока 900 граммов. Часы пока у меня.
Экономия спичек, жжем лучину. Оля меня спасает жертвой мне коровьего масла. Я, кажется, оживу.

#иванжилинский

Берта Злочевская
14 января 1942 года

Опять идет ужасный артиллерийский обстрел. За стенами библиотеки так и гудит, и раскатывается. Ночью мне снилось, что я в каком-то универмаге. Время и обстановка военные: все продавщицы в противогазах, одетых в чехлы из простой мешковины, разговоры по телефону и между собой на военные и продовольственные темы, но кругом шумное оживление, яркий электрический свет и я во сне подумала: «Почему же у них так оживленно и шумно? Вероятно, потому, что они не в блокаде». А потом проснулась, в квартире обычная теперь тишина: все сидят по своим норам. Ни гула примусов, ни треска разговоров. И я подумала: «А бывает ли другая тишина? Не эта гнетущая, страшная, а, скажем, тишина деревенского летнего дня или ночи, тишина зимнего вечера, когда все после работы отдыхают или занимаются делами по своим комнатам?» Вообще, может ли быть уют и мир и удастся ли нам его дождаться? Немыслимо, чудовищно думать о том, что мы все обречены на смерть от голода и должны беспомощно сидеть и ждать этого. Не от удара врага, не на посту и не я одна, а все, все мои близкие и главное, что мы бессильны помочь этому. Самое ужасное, самое страшное — это наша беспомощность, бессилие, создающие ощущение обреченности. Долго ли это может продолжаться и долго ли мы сможем еще выдержать?

16 января 1942 года

Черные дни Ленинграда уже позади, и впереди надо ждать лучшего, но пока что последние 3 дня в городе творится что-то невероятное с хлебом. Люди бегают из одного района в другой, стоят по много часов в очередях на улице и все же остаются без хлеба. В столовой у нас 2-ой день совсем нет хлеба, а на обед сегодня уже даже не было дурандовых лепешек. Один мучной суп. Лепешки из дуранды похожи на те «пирожки», которые наши ребята делают из черной земли и вкусом, я думаю, они тоже не многим отличаются. Но вот и тех нет.
Звериная жизнь порождает звериные инстинкты или, может быть, пробуждает их? Уже ходят слухи о том, что какие-то трупы разрубали на части, что на кладбище попадает очень мало детских трупиков, что какой-то ребеночек исчез и нашли только его одежду и т.д. и т.п. Кошки и собаки в городе, во всяком случае, исчезли и это очень жаль. Люди, живущие в мирной обстановке, конечно, не поверят, что кошка это деликатес, гораздо более вкусный, чем кролик, нечто среднее между уткой и индейкой и даже собака гораздо вкуснее лошади. А между тем конина сейчас уже приобрела права гражданства, хотя в свое время вызывала такое же отвращение и ужас, как сейчас разговоры о кошатине и собачине.
И моя психология тоже совершенно изменилась. Как мне ни стыдно, и ни гадко, и ни противно, я все-таки хожу дежурить на кухню в столовой именно в надежде на «пробу», на лишнюю тарелку супу и хотя знаю, что идут разговоры о том, что «дежурные только сами жрут», не могу от этой тарелки супа отказаться и с жадностью ее съедаю и способна даже выклянчить еще одну. На службе я (как и все) ничего не делаю. Я пишу эти записки, читаю, хожу по своим делам или, в лучшем случае, по «общественным», т. е. по тем же столовым и буфетным делам.
Мне становится все голодней и голодней, потому что «запасы» мои почти кончились, огня у меня окончательно нет, кипятку в библиотеке теперь нет и у меня все меньше и меньше становится терпенья и я все с большим трудом удерживаюсь от того, чтобы не [съесть] весь свой дневной паек хлеба и сразу. Но самое страшное — это сидеть и беспомощно ждать конца для себя и для своих близких. Глупее этого придумать ничего нельзя. Все перенесли, от всего уцелели, а сейчас, как в крысоловке, медленно, но верно ждем издыхания.

#бертазлочевская

Через десять дней спрашиваю:
— Доктор, у меня дизентерия?
— Нет, это от голода. Желудок отказывается работать.
— Надежда есть?
— Организм восстанавливается, ты будешь жить. Делаю все, что могу. Теперь страшное позади.

Внимательно посмотрела, добавила:
— Ты лежи спокойно, о плохом не думай. Больше спи. Тебе еще долго придется лежать в больнице. Поправляйся.

Я и так все время лежу. Постоянно мучает голод. Ночью не сплю, даже сны голодные снятся. Работники больницы —все дистрофики. Врачи, няни, сестры еле держатся на ногах. Тех, кто уже не в состоянии работать, кладут в палату, подлечивают, а потом они опять ухаживают за больными. Кормят три раза в день: утром каша и чай, в обед — суп и запеканка, вечером пудинг и чай. Выдается на день хлеба 125 г и чайная ложечка сахара. Порции очень малы: полтарелки супа, маленький квадратик второго. Мяса и жиров нет. Запеканки и пудинги готовят из круп или макарон, слегка обливают морсом или жидким киселем. Еда не утоляет голод, а лишь возбуждает его. Жизнь в палате состоит из постоянного ожидания завтрака, обеда, ужина. Главная тема разговоров — о еде. Мне, как самой слабой, приносят дополнительное питание: полстакана рисового отвара, или ложку рыбьего жира, или ложечку сгущенки.

Один раз принесли сырое яйцо. Все изумлялись — откуда такое чудо? Навсегда запомнится этот день. Во время раздачи лекарств в палату осторожно вошла сестра. В вытянутых руках она несла что-то очень ценное и хрупкое. Шла тихо, боясь запнуться, а глаза напряженно глядели на этот предмет. В палате разом смолкли разговоры; больные привстали, воцарилось напряженное молчание. Шестнадцать умирающих от голода женщин с изумлением и страхом глядели на хрупкое белое чудо в руках сестры. Кто-то тихо выдохнул:
— Яйцо!

А сестра медленно и напряженно шла к моей койке:
— Это для тебя врач добилась. Пей, Оно Сырое. Вазочка с яйцом стояла на тумбочке, а я боялась притронуться к нему: ведь это было чудо!

Потом я медленно пила яйцо, а сестра и больные с жадностью следили за каждым глотком.

Целую неделю больные молча следили за моим питанием, а потом начали роптать:
— Почему ее лучше кормят? Мы тоже слабые!
— Родню подкармливают, мы знаем!
— А может быть, взятку дала?
— Жаловаться нужно! К главному врачу пойдем разбираться.

Через десять дней усиленное питание отменили. На третьей неделе стал работать желудок. Но ходить еще не могла. В четвертую неделю училась ходить. К концу месяца могла выходить из палаты в коридор, не держась за стены. 29 января медицинская комиссия выписывала всех, кто мог держаться на ногах. Выписали и меня. 30 января я покинула больницу на Обводном канале, пролежав там месяц.

#нинабелоблодская

Нина Белоблодская
1-30 января 1942 года

В приемном покое тепло. Не верится, что есть в оледеневшем городе теплый уголок. И небывалое чудо: ванна с голубоватой теплой водой! Раздеваюсь: снимаю пальто, два платка, шарф, две кофты, три платья и еще, и еще... Помогает санитарка. В глазах ее страх и боль. Она вздыхает, сокрушенно качает головой. Оглядываю себя раздетую, ужасаюсь: тело превратилось в скелет, обтянутый серой кожей. Не думала, что до такой степени истощена. Потом долго лежу в теплой воде. Чувствую, как оттаивает, прогревается тело. Испытываю огромное блаженство.
— Няня, откуда в больнице тепло?
— У нас своя кочегарка; еще остался небольшой запас угля от мирной жизни. Вам повезло — топливо пока не кончилось. Не станет кочегарка работать, и больницу закроют. Продуктов остается мало на складе. Больных кормят из довоенных запасов, но и они подходят к концу.

В кабинете врач внимательно слушает, осматривает, взвешивает, заполняет больничную карту:

Дата: 31 декабря 1941 г. Возраст: 21 год. Рост: 162 см. Вес: 33 кг. При последнем взвешивании: 58 кг. Потеря веса за 4 месяца: 25 кг. Болезнь: дистрофия.

Понимаю: тоненькая, слабая ниточка удерживает меня на краю жизни. Но такого чувства, что могу умереть, не испытываю. Или молодость до последних мгновений не верит в смерть? Или предчувствие?

Новогодняя ночь. Первая ночь в больнице. В далеком сказочном мире сверкают огнями новогодние елки. Дед Мороз щедро одаряет всех своими подарками. И меня не обошел щедротами Дед Мороз. В новогоднюю ночь лежу в больничной палате на чистых простынях; пушистое теплое одеяло окутывает тело. От железной батареи струятся потоки живительного тепла. Легко и бездумно. Как робкое пламя новогодней свечи, теплится надежда: буду жить... Но болит и ноет сердце: не придет Дед Мороз в полумертвое студенческое общежитие, не подарит хоть немного радости моим друзьям. И я не могу поделиться с ними ни теплом, ни чистотой, ни покоем. Девочки, дорогие, я думаю о вас в новогоднюю ночь. Я всем сердцем желаю вам одного: жизни! И быстрейшего выезда на Большую землю!

Больница переполнена, а умирающие все прибывают и прибывают. Из тысячи умирающих сюда поступают единицы. В нашей палате шестнадцать женщин; усохшие лица, в глазах застывшее страдание от постоянного голода. Я чувствую, как последние силы покидают меня. Во рту сухо. Большой шершавый язык не смачивает губы: слюна не выделяется. Желудок отказывается работать: две недели не прекращается понос. Кости тяжелые и острые. Они давят на кожу и причиняют боль. Постель с каждым днем становится все более жесткой. Чувствую все рубчики и складочки на простыне. Образовались пролежни. В палате я самая молодая и самая слабая: меня кормят из ложечки, поднимают. Очень медленно оживаю. Врач жалеет меня и относится тепло, по-матерински. Делает все возможное, чтобы поставить на ноги: добилась для меня дополнительного питания, хороших лекарств.

Больная дистрофией женщина, лежащая на кровати в блокадном Ленинграде.

Время съемки: январь-февраль 1942 года

8 января 1942 года
Берта Злочевская

Четверг. Опять идет ужасный артиллерийский обстрел. За стенами библиотеки так и гудит, и раскатывается. Ночью мне снилось, что я в каком-то универмаге. Время и обстановка военные: все продавщицы в противогазах, одетых в чехлы из простой мешковины, разговоры по телефону и между собой на военные и продовольственные темы, но кругом шумное оживление, яркий электрический свет и я во сне подумала: «Почему же у них так оживленно и шумно? Вероятно, потому, что они не в блокаде». А потом проснулась, в квартире обычная теперь тишина: все сидят по своим норам. Ни гула примусов, ни треска разговоров. И я подумала: «А бывает ли другая тишина? Не эта гнетущая, страшная, а, скажем, тишина деревенского летнего дня или ночи, тишина зимнего вечера, когда все после работы отдыхают или занимаются делами по своим комнатам?» Вообще, может ли быть уют и мир и удастся ли нам его дождаться? Немыслимо, чудовищно думать о том, что мы все обречены на смерть от голода и должны беспомощно сидеть и ждать этого. Не от удара врага, не на посту и не я одна, а все, все мои близкие и главное, что мы бессильны помочь этому. Самое ужасное, самое страшное — это наша беспомощность, бессилие, создающие ощущение обреченности. Долго ли это может продолжаться и долго ли мы сможем еще выдержать?

#бертазлочевская

Это последняя запись в дневнике Юрия Рябинкина.

8 января 1942 года его мать Антонина и сестра Ирина отправились в эвакуацию, а Юрий остался дома, так как сил у него идти не было (по воспоминаниям Ирины, в последние дни, когда она его видела, он уже так ослабел, что ходил, опираясь на палочку).

26 января они прибыли в Вологду, и в тот же день Антонина умерла на скамейке вокзала от истощения. Живую ещё Ирину отправили в детприемник, откуда 11 февраля определили в детский дом в деревне Никитская, из которого в 1945 году её забрала сестра Антонины.

Судьба самого Юрия оставалась неизвестной долгое время: погиб ли он дома или в эвакуации.

В феврале 2021 года в архивах Информационного центра ГУВД по Санкт-Петербургу и Ленинградской области был обнаружен адресный листок убытия квартиры Рябинкиных, датированный 2 марта 1942 года, в котором Юрий помечен как умерший. Историк Анатолий Разумов трактует это свидетельство однозначно: Юрий умер у себя в квартире на Садовой улице(тогда улица 3-го июля) в январе - феврале 1942 года.

История дневника Юрия оказалась также запутанной. Во время войны в Вологде патронажной сестрой в туберкулезной больнице работала Ревекка Трифонова. В 1942 году она сопровождала в больницу умирающего учителя из деревни Клипуново Лежского района. При нем оказался дневник Юрия. Как дневник попал к нему, никто не знал — сам учитель говорить уже не мог, а его жена не была в курсе. Учитель вскоре умер, и Ревекка оставила дневник у себя.

Семья Трифоновых хранила дневник долгие годы, часто перечитывая его, но не пыталась найти родственников Юрия, хотя в дневнике был указан его адрес. В 1970 году, к юбилею блокады Ленинграда, газета «Смена» попросила школы поделиться свидетельствами тех лет. Тогда внучка Ревекки, Татьяна, отнесла дневник в редакцию.

Когда Ирина Рябинкина прочитала публикацию в «Смене», она нашла Ревекку, но та не смогла ничего рассказать о судьбе Юрия. Дневник вернули Ирине. Остаётся неизвестным, как дневник попал из Ленинграда в Лежский район.

Этот дневник является важнейшим свидетельством блокады Ленинграда. Отрывки из него были приведены в «Блокадной книге» Алеся Адамовича и Даниила Гранина.

#юрарябинкин

Юрий Рябинкин
6 января 1942 года

Я совсем почти не могу ни ходить, ни работать. Почти полное отсутствие сил. Мама еле тоже ходит — я уж себе даже представить этого не могу, как она ходит. Теперь она часто меня бьет, ругает, кричит, с ней происходят бурные нервные припадки, она не может вынести моего никудышного вида — вида слабого от недостатка сил, голодающего, измученного человека, который еле передвигается с места на место, мешает и «притворяется» больным и бессильным. Но я ведь не симулирую свое бессилие. Нет! Это не притворство, силы (...) из меня уходят, уходят, плывут... А время тянется, тянется, и длинно, долго!.. О господи, что со мной происходит? И сейчас я, я, я…

#юрарябинкин

Юрий Рябинкин
4 января 1942 года

А впереди еще целый месяц до улучшения с продовольствием и отъездом. Что с нами будет к концу этого месяца, в каких нищих мы превратимся, если только нас не вырвет отсюда какой-то наисчастливый дар фортуны, милость бога, небесное спасение даст нам эвакуацию завтра, послезавтра, до середины 2-й декады... Только какой-то именно, только бог, если такой есть, может дать нам избавление. Пусть он спасет нас теперь, никогда, никогда не придется мне уж обманывать мать, никогда не придется мне порочить свое чистое имя, оно опять станет у меня священным, о, только бы нам была дарована эвакуация, сейчас! А я клянусь всею своей жизнью, что навечно покончу со своей гнусной обманщицкой жизнью, начну честную и трудовую жизнь в какой-нибудь деревне, подарю маме счастливую золотую старость. Только вера в бога, только вера в то, что удача не оставит меня и нас троих завтра, вера на ответ Пашина в райкоме — «ехать» — только это ставит меня на ноги. Если бы не это, я погиб. Но я хочу остаться, вернее, хотел бы, да не могу... Только завтрашний отъезд... Я сумею отплатить хорошим по отношению к Ире и к маме. Господи, только спаси меня, даруй мне эвакуацию, спаси всех нас троих, и маму, и Иру, и меня!..

#юрарябинкин

Юрий Рябинкин
3 января 1942 года

Чуть ли не последняя запись в дневнике. Боюсь, что и она-то... и дневник-то этот не придется мне закончить, чтобы на последней странице написать слово «конец». Уже кто-нибудь другой запишет его словами «смерть». А я хочу так страстно жить, веровать, чувствовать! Но... эвакуация будет лишь весною, когда пойдут поезда по Северной дороге, а до весны мне не дожить. Я опух, каждая клетка моей ткани содержит воды больше, чем нужно. Распухли все, следовательно, внутренние органы. Мне лень передвинуться, лень встать со стула, пройти. Но это все от избытка воды, недостатка еды. Все жидкое, жидкое, жидкое,.. И опух. Мама порвала со мной с Ирой. Они оставят меня, у мамы уж такая сейчас стала нервная система, что она готова позабыться, и тогда... Как это уже бывало, как она мне каждый день говорит, тогда она с Ирой как-нибудь выберутся отсюда, но не выбраться мне. Какой из меня работник? Какой из меня ученик? Ну, проработаю я, проучусь неделю, а там и протяну ноги... Неужели это так и будет? Смерть, смерть прямо в глаза. И деться от нее некуда. В больницу идти — я весь обовшивел... что мне делать, о господи? Я ведь умру, умру, а так хочется жить, уехать, жить, жить!.. Но, быть может, хоть останется жить Ира. Ох, как нехорошо на сердце... Мама сейчас такая грубая, бьет порой меня, и ругань от нее я слышу на каждом шагу. Но я не сержусь на нее за это, я — паразит, висящий на ее и Ириной шее. Да, смерть, смерть впереди. И нет никакой надежды, лишь только страх, что заставишь погибнуть с собой и родную мать, и родную сестру.

#юрарябинкин

Берта Злочевская
30 декабря 1941 года

Я вчера точно сглазила своими разговорами об артиллерийском обстреле. Часа в три поднялся такой грохот, что ужас. Продолжался он, правда, недолго, около часу, но бед, вероятно, успел причинить не мало. Обстреливался центр. Один снаряд упал на площадь Урицкого, другой отбил кусок карниза над эрмитажными кариатидами. Хорошо еще, что в кариатиду не попало. Потом все затихло, и до вечера была тишина, но поздно вечером началось снова и всю ночь, правда, глухо, но непрерывно грохотало. Прямо какой-то ураганный обстрел. Если даже это наши стреляли, все-таки это значит, что немцы опять прорвались куда-то совсем близко к городу и это ужасно неприятно.
Нет света не только в квартире, нет его и на лестнице, нет и на службе. Голод, холод, темнота, нет, я больше не могу выдержать этой пещерной жизни. Когда город был во вражеском кольце, когда надо было держаться, чтобы не сдаться, вытерпеть, выдержать, тогда находились какие-то силы. Но теперь, когда кольцо прорвано, когда появился какой-то просвет, когда здравый смысл и логика говорят, что должно наступить улучшение, а его нет и, пожалуй, наоборот, а сил уже осталось совсем мало и нет никаких побудительных стимулов к тому, чтобы терпеть, хочется просто, чтобы все это скорей кончилось: лечь и не вставать больше.
Люди мрут как мухи, от истощения умер академик Жебелев, (28/ХII 1941) подумать страшно! Целый огромный город, мужественно перенесший столько ужасов, поставлен под угрозу гибели от голода, а наша расхлябанность, бесхозяйственность, неорганизованность и недобросовестность остаются прежними. Об них-то я и позабыла и потому и была до сих пор такой «безнадежной идеалисткой», уверявшей себя и всех, что все будет очень хорошо. Но теперь и я потеряла мужество. До сих пор у меня было только одно неприятное ощущение: это ватные пальцы рук, которые с трудом держат карандаш. М. б., это происходило еще и потому, что они постоянно такие замерзшие. Но вчера вечером меня еще и качало по комнате точно пьяную (правда, я очень устала и перемерзла от дальней и бесполезной ходьбы) и это оказалось уже совсем нестерпимым. Неужели, неужели все и останется так ужасно и мы медленно, но верно все поиздыхаем? Тогда лучше поскорей! Только бы не мучиться!

#бертазлочевская

Нина Белоблодская
27 декабря 1941 года

На рынке многолюдно. Отощавшие, укутанные в разное тряпье женщины терпеливо ждут. Декабрьский мороз беспощаден, но они не уходят. Одни продают продукты: маленькие плитки жмыха — дуранды, пакетики отрубей или каких-то круп. Другие держат в руках кольца, часы, браслеты, дорогие шкатулки, меха, прекрасные вещи. Все это обменивают на хлеб, жиры, консервы. Но и здесь неприкрытый голод: продуктов нет. Мы с Еленой робко останавливаемся в стороне, достаем из сумки завернутый в чистую бумагу хлеб. У нас большой кусок — 250 г (две пайки вместе). Хлеб свежий, только что из магазина. Ветер разносит пленительный аромат. Подходят изможденные женщины, окружают плотным кольцом. Смотрят голодными, жадными глазами. В тишине раздается злой, хриплый голос:
— Спекулянты пришли! Смотрите! Мы дохнем от голода, а они хлеб продают! С магазина воруют! Нашим хлебом наживаются!
Толпа зашевелилась, раздались злобные голоса:
— Милицию зовите, что смотрите!

Мы стоим оглушенные и растерянные. Толпу расталкивает рослый мужчина с обросшим щетиной лицом и в грязном платке поверх шапки. Он пробирается к нам, смотрит безумными голодными глазами на сверток, а руки его, опухшие и грязные, все тянутся и тянутся к хлебу... Мы с Еленой растерялись, а он дрожащими пальцами уже дотягивается до бесценного кубика... Вдруг одна женщина с криком бросилась к нам, телом прикрыла хлеб, заругалась:
— Ах ты, негодяй! Хлеб у девочек отнимаешь? Убирайся вон! Гоните его, женщины! Не видите что ли, какие девочки слабые! Толкайте его!

Женщины зашевелились, стали выталкивать мужика из толпы, бить кулаками. Он не сопротивлялся и ничего не говорил. Шатаясь, медленно уходил прочь... Женщина обняла нас, стала отводить в сторону:
— Заверните хлеб, я куплю его. У меня дочь умирает. Вижу, что и вы еле на ногах держитесь. Ведь это ваш паек? Зачем вы его продаете?
Мы объяснили, что студенты из общежития и не имеем денег.
— Я хорошо уплачу вам, девочки. Я очень жалею вас. Понимаю, как трудно в это страшное время остаться без семьи.
За углом пустого ларька она отсчитала 250 рублей и отдала нам за 250 г хлеба. Мы благодарили ее, а она нас.

Пришли в общежитие опустошенные и слабые, но с деньгами. Теперь целые сутки организм не получит живительных граммов хлеба. Как он справится с этим лишением? Выдержим ли? Где предел человеческих возможностей?

28 декабря 1941 года

По дороге в столовую я упала. Мучила тошнота и слабость. Встать не могла, подняли девочки. Через несколько шагов снова упала. Поняла, что до столовой не дойти. Девочки отвели в общежитие, помогли подняться на этаж. Уложили, укрыли матрасами. Я вспомнила слова дяди: «Когда человек падает, то он не жилец»... Стало страшно. Лежала и прислушивалась, как уходят последние силы.

Прислушивалась к пустоте в теле и голодным терзаниям. Понимала, что организм надорвался. Продажа хлеба оказалась последней каплей... Все мои друзья еще держались на ногах. Я свалилась первая. Пыталась понять — почему именно я слабее других? Но ответить на такой вопрос невозможно. Это был мой предел.

Впервые за тяжкие месяцы войны я горько и безутешно плакала. Плакала оттого, что очень хочется жить. Плакала при мысли, что всех друзей скоро вывезут на Большую землю, а я оказалась слабой, сломалась. Плакала о проданном вчера хлебе: уж лучше бы съела его, а потом свалилась. Плакала потому, что знала: это конец. Девочки принесли хлеб и обед, накормили. Открылся понос. Организм отказался принимать пищу. Сжимало спазмами пустой желудок. Во рту чувствовалась сухость, язык казался большим и шершавым: не выделялась слюна.

Девочки сидели рядом, успокаивали. Думали и советовались, чем помочь. Решили, что единственный выход — определить в больницу.

#нинабелоблодская