Иван Жилинский
7 февраля 1942 года

Мороз 16°. Оля ушла в город, дают масло коровье. Стали кое-что давать по январским карточкам, когда уже миллиона 2 ½ народу вымерло. Теперь покойников многие из-за трудности похоронить не довозят до кладбища, а по Новой Деревне бросают. Один лежит за забором у Земск. больницы, другой — ближе к нам. Возле мастерских памятников на Серебряковом много их оставлено. 
Оля удачно получила масло, 300 гр. Устроили чай с хлебом и с маслом. Причем с 5/II мы без мамы, но с маминым пайком. Горе, грешно, дико, но мы оживаем; правда, все это очень ничтожные порции, но все же. Сварили последний клей на холодец и поставили на ночь в комнату Петушкова, чтобы застыло. У мамы в сундучке на дне я нашел просыпанных граммов 20 рису. Оля одну тарелку холодца сварила с рисом, и мы съели, как суп. Хорошо.

Завтра — воскресенье, работает моя коммерческая фотография с 11 час. до 2-х. 
Т. к. я на службу ходить не буду, то теперь всем будем объявлять, что фотография работает ежедневно с 11 до 2. Помещение подготовили в комнате Гродских. Мама лежит на кровати у окна, заставили шкафом и пианино. Оля принесла газету, но ничего утешительного нет. Просто удивительно, что о нашей блокаде нет никаких радостных известий. Никто ничего не знает о положении на фронте! Радио у нас в Нов. Дер. не работает, Оля слыхала, что по Каменноостровскому пр-ту, близ Райсовета и Лопухинки, уже радио говорит. Видимо, доберутся починку сделать и у нас.

#иванжилинский