deathless clown.

Они успели уйти от своих обидчиков, и теперь, обессиленные, пытались просто отдышаться. Их снова избили те парни постарше из детского дома. Это уже стало настолько привычным, что Серёжа и Олег почти не удивлялись, лишь молча сносили очередной удар судьбы.


Разумовский сидел на шершавом асфальте, сплёвывая горькую кровь, и прятался вместе с Волковым в тени, подальше от чужих глаз. Олег смотрел на свои руки — на сбитые, саднящие костяшки, — и вытирал кровь с разбитого носа. Серёжа, заметив его взгляд, потянулся к нему, чтобы помочь, но Волков тихо пробормотал, почти не поднимая головы:

— Серый, не надо… — голос его был хриплым, без злости, только с бесконечной усталостью, которая давно въелась в каждую клетку. Олег понимал: Серёжа и сам едва держится на ногах, и сейчас важнее было подумать о себе, чтобы потом суметь поддержать другого.

— Волче, брось геройство, тебе досталось больше, чем мне, — тихо прошептал Разумовский, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Ну, физически — да, — Олег горько усмехнулся, — а вот морально — тебе. «Пидор» к тебе прилип, как клеймо, и не оторвать.

— Оно уже давно, ты сам знаешь, — вздохнул Серёжа, и в его словах была не обида, а какая-то странная, привычная боль. Это прозвище действительно шло за ним по пятам, как тень, и он научился терпеть, хотя в глубине души всегда понимал, откуда оно взялось, и от этого становилось только тяжелее.

— Просто надо мне реже глазки строить, — шуточно буркнул Олег, щёлкнув пальцем по носу Серёжи. Тот смутился, и румянец тут же залил его бледные щёки.

— Я не строил… — Разумовский прикусил губу, отводя взгляд, словно прячась от собственных мыслей. — Ты же сам не против…

— Ну допустим, — хмыкнул Волков, глядя на раскрасневшегося парня, и в его глазах мелькнула нежность, скрытая за усмешкой. — Они просто завидуют, что я такого сладкого мальчика у них увёл.

— Олег! — Серёжа вспыхнул до корней волос, посмотрел на него в изумлении, а потом шутливо толкнул его в бок, но в этом жесте не было злости — только смущение и тепло.

— Мой сладкий мальчик меня бьёт? — Волков ухмыльнулся, придвигаясь ближе, и его дыхание коснулось щеки Серёжи. — Забыл, кто тебя защищал?

— Олеж… Прекрати… — Серёжа сжал губы, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как отчаянно хочется спрятаться от этих ласковых слов.

— Люблю, когда ты краснеешь, — прошептал Олег ему на ухо, и его голос был тёплым, как весенний ветер, а потом он легко чмокнул его в щёку, оставляя там невесомое прикосновение, которое сказало больше, чем любые слова.

Серёжа замер, чувствуя, как это прикосновение разливается по коже теплом, стирая боль и горечь. Он не знал, как отвечать на такую нежность — она была непривычной, почти чужой, но именно она держала его на плаву, когда всё остальное рушилось. Он молчал, боясь спугнуть этот миг, и только смотрел на Олега, в его усталые, но всё ещё живые глаза.

— Ты ведь понимаешь, что они нас не оставят? — тихо спросил Серёжа, и в его голосе была не паника, а тупая, устоявшаяся тоска. — Пока мы вместе, они будут злиться. Им не нужна наша правда, им нужна наша слабость.

Олег не сразу ответил. Он сжал его пальцы, холодные и дрожащие, и притянул к себе, позволяя Серёже уткнуться лицом в его плечо.

— Пусть злятся. Мы уже привыкли. Но если я перестану быть рядом, ты сломаешься, Серый. А я не хочу видеть, как ты гаснешь.

Волков замолчал, чувствуя, как Разумовский судорожно вздохнул, и в этом вздохе было всё: и страх, и доверие, и та хрупкая надежда, которая ещё теплилась где-то в глубине. Олег знал, что они не победят мир, но он был готов бороться хотя бы за этот маленький островок, где им обоим не нужно было притворяться сильными.

Мое лицо — старая знакомая, с которой мы не первый год водим дружбу. Оно умеет быть разным: то ангельски-невинным, то дьявольски-игривым, то скучающим до зевоты. Кому-то оно кажется милым, а кто-то, видимо, мечтает закрыть глаза и больше никогда его не видеть. И вот, честно говоря, я в недоумении: ну кому может не нравиться такое совершенство? Я же красавчик — это факт, а не самоуверенность. На таких, как я, надо не просто засматриваться, а молиться, желательно стоя на коленях. Я — произведение искусства, и точка.

Вот и сейчас я стоял у зеркала в ванной, как художник перед своим холстом, и с жадным восторгом разглядывал себя. Нет, не просто себя — себя в лучшем ракурсе, в самом пикантном образе.

Кровь. Чужая кровь. Как же она преображает! Смотришь — и понимаешь, что настоящий шедевр не требует подписи. Капли стекают по подбородку, словно рубиновые бусы, которые кто-то щедро рассыпал по моей коже. Алые потеки вьются по рыжим локонам, как изящные декоративные ленты. Я смотрел на это и думал: ну не гений ли тот, кто это сотворил? Словно сам великий мастер решил разукрасить меня своим самым смелым этюдом.

Руки — отдельная история. Они были в крови, и я с наслаждением растирал её по пальцам, ощущая, как чужая жизнь становится частью моего образа. Где-то она уже подсохла, став благородной коричневой коркой, где-то ещё пылала свежим алым. И каждый оттенок — это отдельный аккорд, отдельная нотка в симфонии моего безумия. Я ловил себя на мысли, что могу смотреть на это вечно, как на закат над морем.

Вроде бы умный человек сейчас взял бы губку и смыл всё это. А я? Я не мог оторвать глаз. Стоял, как заворожённый, и впитывал каждую деталь. И знаете, что самое смешное? Я ведь действительно безумец. Раз мне так нравится этот кровавый камуфляж, раз я готов любоваться собой в таком виде — значит, всё, я официально сошёл с ума. Но кто бы ни был этим безумцем, у него хотя бы безупречный вкус.

Олег сидел в кресле, лениво покачивая в руке бокал с виски, словно наслаждаясь каждой каплей. Но его взгляд — тяжёлый, как свинцовый приговор — методично прошивал комнату насквозь, выжигая дыры в стенах. Внутри него бушевал настоящий ураган, и он еле-еле удерживал его на поводке. Волков был взбешён до предела. Да, он злился, но чтобы вот так — до дрожи в пальцах и кипящей крови — он не доходил никогда. Свободная рука медленно сжималась в кулак, и костяшки побелели, как мел под луной.

Не выдержав, он резко вскочил и с силой швырнул бокал в стену. Тот разлетелся на сотни сверкающих осколков, а на обоях тут же расплылось мокрое пятно — тёмное, как его настроение.

— Почему нельзя просто взять и выполнить приказ?! У вас головы на плечах есть или вы думаете исключительно жопой? — Рявкнул Олег так, что, казалось, стёкла в кабинете задребезжали.

Волков сейчас командовал целой армией наёмников. Разумовский, как обычно, что-то замышлял, и Олег на этой должности был ему нужен как воздух — критически, жизненно, незаменимо.

Сам же Волков понятия не имел, что делать дальше. В кабинете замерло несколько командиров их отрядов — здоровых мужиков, привыкших к опасности. Но даже они смотрели на шефа, как на изверга, впервые увидев, как тот выходит из себя до такой степени.

— Олег Давидович… — Промямлил один из них, заикаясь.

— Заткнитесь и уйдите с глаз моих долой! — Снова рявкнул Волков. Он уже не мог на них смотреть — был готов собственноручно разорвать их голыми руками, но всё-таки из последних сил держался.

Парни рванули к двери так, будто за ними гналась стая голодных волков. Оставшись один, Олег заходил из угла в угол, пытаясь найти хоть каплю спокойствия, но всё было тщетно — словно он пытался унять бурю в стакане воды. Опять эти идиоты его подвели. Опять план Сергея трещит по швам. И снова он останется крайним, ведь не смог подготовить своих бойцов как следует.

В такие моменты безумно хотелось взять всё в свои руки. Руки прямо чесались схватить автомат и отправиться выяснять отношения с кем-нибудь лично, но Разумовский всегда его останавливал: мол, не для того ты мне нужен. Олег был его надёжным тылом — крепостью, которая не должна пасть от каких-то жалких конкурентов.

Волков тяжело вздохнул и подошёл к окну, глядя на вечерний город. И тут дверь тихонько скрипнула — этот звук он узнал бы из тысячи. За спиной раздался тот самый, знакомый до боли, голос.

— Ого, моего Волче так выбесили, что он уже бокалы швыряет? — Сергей ухмыльнулся, закрывая за собой дверь.

— На счастье. — Буркнул Волков, даже не оборачиваясь. Он смотрел в окно, будто искал там ответы на все свои беды.

Сергей тихонько хмыкнул, подошёл ближе и обнял Олега со спины, уткнувшись носом в его шею. Он вдыхал запах Волкова — терпкий, с примесью табака и выпитого виски, — и этот аромат казался ему родным.

— А ты такой взбешённый и в постели будешь? — Шутливо спросил Разумовский, продолжая прижиматься.

— Серый, заткни пасть. — Тихо прорычал Олег, но беззлобно.

— Уф… Ну, если просишь, тогда доставай свой член. — Прошептал Сергей ему на ухо, тут же получив локтём в бок. — Вообще шуток не понимаешь. — Проворчал он, надув губы, словно обиженный котёнок, но всё равно не отлипая от спины Олега.

— Просто не до шуток сейчас. — Хрипло вздохнул Волков и наконец развернулся лицом к Разумовскому.

Олег долго смотрел на Сергея — на его наглую ухмылку, на рыжие пряди, на эту вечную способность превращать его злость в нечто тёплое. А потом не выдержал и обнял его в ответ, крепко прижав к груди. Как бы Волков ни злился, этот рыжий лис умел невозможное — он мог разрядить любую обстановку и успокоить даже самого разъярённого волка.

Олег, погруженный в чтение новостей на планшете Сергея, ощущал умиротворение. За окном сгущалась бархатная темнота, и лишь робкий свет луны пробивался на горизонте. Тишина окутывала комнату, позволяя Волкову полностью раствориться в потоке информации.

Внезапно его отвлекло нежное тепло. Олег чуть отодвинул планшет, ища источник этого ласкового прикосновения.

Это был Сергей. Измученный долгим днем, он осторожно устроился рядом на маленьком кресле, прижимаясь к Олегу. Его объятия были тихим, но красноречивым свидетельством усталости и желания близости.

— Удобно? — Олег задал этот, казалось бы, абсурдный вопрос, глядя на их тесное сплетение в ограниченном пространстве. Два взрослых мужчины, прижавшихся друг к другу, словно пытаясь найти опору и утешение.

Сергей лишь кивнул, смиренно склонив голову на грудь Олега, и медленно прикрыл глаза. Волков, почувствовав эту безмолвную мольбу, с тихим вздохом отложил планшет. Его руки сами собой обняли Разумовского, укрывая его своей заботой. Олег почувствовал, как напряжение покидает его тело, и он тоже позволил себе закрыть глаза, отдаваясь моменту.

— Ладно, признаю, — прошептал Олег, легкая улыбка тронула его губы, — это и впрямь удобно.

Эта едва уловимая улыбка коснулась и Сергея, вызвав ответную, чуть заметную. Он прижался еще сильнее, словно стремясь слиться с Олегом в этом хрупком, драгоценном мгновении покоя и взаимопонимания.

все думают, что из москвы, в которой я была в свой мини отпуск, я привезу сувениры и фотки.

также мои сувениры:

Студенческие годы Сережи текли однообразно, словно застывшая река. Дни сливались в монотонный узор: лекции, безмолвные коридоры библиотеки, тесное общежитие – и снова по кругу. Москва, этот огромный, чужой город, не вызывала в нем отклика, казалась холодной и неприветливой. Он редко выбирался на прогулки, лишь изредка, повинуясь настойчивым зовам одногруппников, соглашался с тоскливым вздохом, изредка нарушая привычный быт.

Лишь выходные приносили долгожданное облегчение. Едва отзвенели последние пары в пятницу, как сердце уже рвалось навстречу свободе. Ночью, словно птица, он стремился на вокзал, к своему неизменному маршруту: Москва – Санкт-Петербург. Самый дешевый билет в скрипучем старом вагоне, небольшой рюкзак с верным ноутбуком, парой вещей и документами – и главное, с огромной, выстраданной надеждой на встречу с Олегом, с той, что отогревала душу после долгих будней.

Пейзаж за окном, уже до боли знакомый, мерцал в ночи, но Сережа, будто впервые, вглядывался в каждое дерево, в каждую тень. Спал он урывками, лишь дремал, потому что каждая предстоящая встреча с Олегом была для него целым миром, переживаемым заново. Их дружба, закаленная десятью годами, теперь, разделенная городами и учебой, обрела особую, интимную ценность. Встречи, пусть и сводившиеся к простым прогулкам по Питеру и бесконечным разговорам, становились самыми долгожданными моментами.

Пока поезд нес его сквозь ночь, Сережа мысленно перебирал все слова, все истории, которыми жаждал поделиться с Олегом. О учебе, о терзающих душу чувствах, о робких идеях, о своих наработках в Vmeste. Он знал, что эта встреча будет наполнена нежностью и той особенной теплотой, которая бывает лишь у родных душ.

Лето. Безлунная ночь окутала город, погружая его в густую, тягучую тьму. Лишь в комнате Сергея, распахнутое настежь окно, отчаянно боролось с душной, раскаленной духотой, впуская хоть глоток вечерней прохлады.

Сергей спал, свернувшись клубком на боку, прижимая подушку к груди. Одеяло, будто не желая участвовать в этой битве с жарой, сползло на пол, оставляя его тело открытым.

Но внезапно, сквозь пелену сна, он ощутил легкое, едва уловимое движение рядом. Тепло коснулось его бедра, чья-то рука, невесомая, как дыхание, скользнула по его коже. Разумовский, не открывая глаз, мгновенно понял, кто это.

Олег… Ночной искуситель, забредший в его спальню.

Рука Волкова, не смелая, но настойчивая, начала ласкать его бедро. Сергей притворялся спящим, впитывая каждое прикосновение, наблюдая за каждым движением. Олег придвинулся ближе, уткнувшись носом в его шею, его дыхание, горячее, будоражило кожу. Он то и дело, словно невзначай, касался края трусов Сергея, напоминая о летней жаре, что заставляла их обоих спать лишь в нижнем белье.

И вдруг рука Волкова, скользнув ниже, замерла у паха Сергея, словно испугавшись собственного смелого порыва. Сергей застыл, сердце его забилось чаще, он едва дышал, ощущая это прикосновение.

Но Олег, преодолев мимолетное сомнение, вновь возобновил свои ласки. Круговыми движениями, нежно, но настойчиво, он поглаживал его, снова и снова касаясь края трусов. Большой палец Волкова несколько раз проскользнул под резинку, а затем замер, дразня и испытывая терпение.

Сергей молчал, глаза его оставались закрытыми, он чувствовал все, каждую клеточку тела отзывалась на его прикосновения. И вот, он ощутил, как Олег, уже совсем без стеснения, начал стягивать с него трусы. А затем, чтобы отвлечь его, Олег начал целовать его шею. От этих сладких, щекочущих прикосновений, Сергей не выдержал и едва заметно выдохнул.

Олег, почувствовав это, улыбнулся, словно одержав тихую победу. Его поцелуи стали смелее, перемещаясь от шеи к ключице, а затем вниз, к груди. Сергей ощущал, как нарастает волна желания, захватывая его целиком. Он больше не мог притворяться спящим.

Разумовский открыл глаза. В полумраке комнаты он увидел силуэт Волкова, склонившегося над ним. На лице Олега играла довольная улыбка, а в глазах горел озорной огонек. Сергей не отводил взгляда, позволяя себе полностью погрузиться в этот момент.

— Ты не спишь. — Прошептал Олег, его голос звучал хрипло и чувственно.

Сергей лишь кивнул, не в силах произнести ни слова. Олег наклонился еще ближе, и их губы встретились в нежном, но страстном поцелуе. Жара ночи, казалось, только подстегивала их, делая прикосновения еще более горячими.

Руки Олега вновь начали ласкать тело Сергея, теперь уже без всякой робости. Каждое прикосновение, каждый поцелуй были наполнены нежностью и желанием. Комната наполнилась тихими стонами и вздохами, слившимися в единую мелодию летней ночи.

с днем рождения меня!
уже 24 годика, хотя на самом деле 16, я ничего не знаю.
кароче, поздравляю себя, пойду тортик кушать вместе с сероволками!

вообще у меня теперь официально есть есть свой маскот.
я считаю это точная копия меня.
🐰🤡❤️

Ночь. Старенькая кухня в хрущевке, окутанная призрачным лунным светом, просочившимся из окна. Комната была погружена в плотный, удушливый табачный дым, несмотря на приоткрытую форточку, словно невидимая завеса, скрывающая от мира боль.

На табуретке, как призрак в этом сумраке, сидел Серёжа. Каждая затяжка сигареты выдавала его изнутри, а глаза его были бездонными колодцами, в которых отражалась лишь пустота. Десяток черных, гнусных мыслей роились в его голове, терзая душу.

С запястий тонкой, но настойчивой струйкой стекала кровь, падая на пол неслышными каплями. Но Серёже было всё равно. Он выместил всю свою ярость, всю свою боль на себя, как делал это всегда, и сегодня, казалось, превзошел сам себя в этом самоистязании. Казалось, он больше не чувствовал ничего, кроме этой пронзительной, тупой боли, которая стала его единственным спутником в этой безмолвной ночи.

Лунный свет, казалось, пытался отчаянно прорваться сквозь табачную пелену, но лишь добавлял угрюмости и безжизненности этой сцене. Каждая капля крови, падающая на холодный линолеум, отзывалась в Серёже не болью, а странным, искаженным чувством облегчения. Словно кусочки его измученной души, отрываясь, уносили с собой часть невыносимого груза. Он был словно корабль, тонущий в безбрежном океане отчаяния, и эти раны были его последними спасательными шлюпками.

Ночь, казалось, затаилась, наблюдая за ним с немым сочувствием. Ветер за окном тихонько стонал, вторя его собственной боли, но даже этот звук не мог пробиться сквозь глухую стену его переживаний. Он был один, совершенно один в этом мире, с самим собой и своими демонами. И эти демоны, казалось, торжествовали, наслаждаясь его полным поражением.

Его пальцы, испачканные собственной кровью, дрожали, но не от холода. Это была дрожь опустошения, предвестие небытия, которое он так страстно желал. Он закрыл глаза, пытаясь найти в темноте хоть какой-то отклик, хоть какое-то подобие покоя. Но там, за веками, бушевал ураган, который невозможно было остановить.

В груди разливалась пустота, такая же глубокая и бездонная, как его глаза. Он больше не боролся, не сопротивлялся. Только тихое, скорбное смирение, как последний вздох перед окончательным уходом. И в этой тишине, среди дыма и крови, Серёжа медленно растворялся, становясь частью этой безысходной ночи.

Птиц был натурой мятежной, воплощением дерзости, а порой в глубине его глаз плескалась такая тьма, что холодок пробегал по спине. Этот взгляд мог пронзить насквозь, но и делами он умел причинять боль.

Лишь один человек мог укротить эту бурю в нем, тот, на кого он смотрел с искренней, нежной улыбкой. Это было удивительно и непривычно, но эта девушка, сама того не ведая, обладала силой приводить его к спокойствию. Птиц трепетно боялся причинить ей боль, ни телесную, ни душевную. Его единственным желанием было оберегать её и быть неотступно рядом.

Пусть они и были близки, как пара, Птиц почти не смел её касаться, страшась даже лёгкого прикосновения, хотя и следовал за ней по пятам. Спал он с ней в одной постели, но держался своей стороны, и лишь тихо наблюдал, как она погружается в сон, храня в себе эту хрупкую, драгоценную близость.

Эта хрупкая близость была для него всем миром, тихим убежищем от бушующей внутри него стихии. Каждый её вздох, каждое её движение были для него дороже всего на свете. Он видел, как лунный свет играет в её волосах, и сердце его сжималось от нежности, смешанной с тревогой. Тревогой за то, что эта неземная красота может когда-нибудь исчезнуть, а он останется один на один со своей вечной бурей.

Он чувствовал себя защитником, рыцарем, поклявшимся оберегать свою королеву от всех напастей. Его мятежная натура, казалось, нашла своё единственное истинное предназначение — служить ей. Он готов был идти против всего мира, лишь бы она оставалась в безопасности, лишь бы её улыбка никогда не меркла. Её спокойствие было его единственным мерилом счастья.

Иногда, когда она во сне перебиралась ближе, он замирал, боясь дышать. Каждое случайное касание её руки, её ноги вызывало в нём электрический разряд, смешанный с благоговением. Он чувствовал её тепло, её дыхание, и это было подобно чуду. Он был готов отдать всё, чтобы это мгновение продлилось вечно.

Но утром, с первыми лучами солнца, он снова становился тем, Птицем, чьи глаза могли пугать. Но теперь в этой тьме появился свет, маяк, который вел его к спасению. Этот свет был в ней, в её безмятежном сне, в её неведении о той буре, что он так тщательно скрывал. И он знал, что пока она рядом, он сможет найти силы жить, любить и оберегать.

В зеркале ванной комнаты, освещенной тусклым светом, застыл Серёжа. Ножницы, еще недавно лежавшие в его руке, казались теперь немым укором. Небрежное желание подровнять волосы обернулось катастрофой – вместо прежней копны перед ним маячило нелепое каре. Он смотрел на свое отражение, пытаясь осмыслить эту внезапную трансформацию, но внутри царил хаос – ни смеха, ни слез, лишь недоумение.

– С кем расстался? – Голос Олега, словно рой пчел, внезапно вторгся в его уединение. Он стоял в дверном проеме, облокотившись о косяк, и взгляд его, исполненный ехидной усмешки, пронзал Серёжу насквозь.

Разумовский вздрогнул, словно от удара, и медленно обернулся. Увидев Волкова, он едва заметно нахмурился.

– Да так, с одним мудаком. – Серёжа, поддавшись внезапному порыву, решил подыграть Олегу. Тот лишь хмыкнул, оценивая его слова.

– Опа, сплетни! Слушаю. – Олег ухмылялся, явно предвкушая нечто пикантное, хотя в глубине души понимал, что никакой «мудак» не имеет к этому отношения.

Серёжа закатил глаза, снова отвернувшись к зеркалу. Олег, словно почувствовав его настроение, подошел сзади, обнял за талию, уткнувшись носом в шею Разумовского.

– Да ладно, тебе так даже хорошо. – Прошептал Волков, его дыхание опалило ухо Серёжи, а легкий, дразнящий поцелуй заставил того вздрогнуть и покраснеть.

– Волче… – Лишь это смог выдавить из себя Разумовский, когда Олег, не прекращая ласкать его живот, продолжил нежно целовать его шею. В этом прикосновении было что-то, что разбивало лед его смущения, пробуждая в душе бурю чувств, которые Серёжа боялся назвать, но которые теперь, казалось, готовы были вырваться наружу.

Олег, казалось, чувствовал каждое биение его сердца, каждый трепет в его теле. Его руки, уверенные и ласковые, исследовали Серёжину спину, словно пытаясь прочесть все его невысказанные мысли. Разумовский закрыл глаза, отдаваясь этому прикосновению, позволяя волнам тепла и нежности захлестнуть его. Нелепая прическа, ссора с самим собой – всё это отступало на второй план, растворяясь в объятиях Волкова.

– Ты же знаешь, мне плевать на всякую ерунду. – Прошептал Олег, его голос звучал глухо, прижимаясь щекой к волосам Серёжи. – Главное, что ты здесь. Со мной.

Эти простые слова, произнесенные так искренне, стали для Серёжи спасительным якорем. Он почувствовал, как напряжение, сковывавшее его, начало спадать. Олег не просто видел его, он чувствовал его, принимал таким, какой он есть, с его ошибками и нелепостями.

Серёжа медленно повернулся в объятиях Олега, встречаясь с ним взглядом. В глазах Волкова не было ни тени насмешки, только глубокое, безграничное тепло. Этот взгляд говорил больше, чем любые слова, обещая понимание, принятие и безграничную поддержку.

– Олег… – Снова вырвалось у Серёжи, но на этот раз в голосе звучала не только растерянность, но и робкая надежда. Он прижался ближе, ища утешения и силы в объятиях человека, который, как оказалось, мог видеть его истинное «я» за любыми масками и нелепыми прическами.

В этот момент, в тусклом свете ванной комнаты, под мягким касанием рук Олега, Серёжа почувствовал, как что-то внутри него начало исцеляться. Неуверенность отступала, уступая место новому, хрупкому, но такому желанному чувству – чувству, что он не одинок в этом мире, что есть кто-то, кто готов разделить с ним и смех, и слезы, и даже нелепые стрижки.